Александр Ткаченко – Слава королю Грифу (страница 3)

Уже на входе в город, можно было увидеть казарму, обшарпанные каменные стены которой печально смотрелись бы на фоне любых других военных строений Асгейра. Здесь квартировалось пара десятков солдат. После войны с орками, на северной границе, сюда попали те, кто своё отслужил: раненные, старые, некомпетентные. Они и составляли охрану города, но большего здесь и не нужно: при таком количестве населения, каждый знает друг друга и только изредка нужно проследить за кем-то особо шумным в таверне; ну а приходящие караваны – те, что по тем или иным причинам не следовали указу Дома Золота передвигаться водными путями – имели свою охрану. И, конечно же, для приходящих гостей и для местных завсегдатаев, имелась таверна – «Первый привал». Таверны всегда являются отражением своего города (или района, вариант для крупных городов), и потому Привал был тем же отражением надежды на лучшее, что быстро погибла. За резными узорами на стенах таверны никто не ухаживал должным образом, а потому местами было видно вылетевшие щепки; некоторые ставни покосило от времени, и чтобы их не сорвало окончательно, хозяин таверны просто заколотил эти окна. Внутри ситуация была чуть лучше – дощатые полы регулярно чинились и было видно обновлённые фрагменты, бронзовые подставки под факел начищались до такой степени, что отбрасывали блики от висящих на них огней. Но несмотря на старания Отиса – владельца Первого привала и по совместительству старейшины Хорага – людей обычно было не так много, а новые лица всегда выдавали себя. И только последние несколько дней здесь было оживлённо: приходили новые люди, иногда мелькал фиолетовый цвет мантии Дома Секретов, да и местные собирались регулярно пошептаться о чём-то за угловыми столиками. Отису нравилось оживление в его заведении, но как старейшина, он предчувствовал неладное. Нормально осмыслить это «неладное» не давал молодой парень, живущий в его таверне с прошлого дня:

– Слушайте, нам нужно остаться здесь ещё на одну ночь. Я не могу отдать вам наши вещи, они нам ещё понадобятся в пути. Но, хотите, я схожу в лес за дичью? Или моя сестра может починить что-то в таверне? В нашей комнате мы видели рваную занавеску.

Парень, практически мальчишка, был худой, с всклоченными волосами, потрёпанной, в заплатках, одёжкой и обвешанный множеством побрякушек. Рядом стояла его копия, разве что всяких безделиц на одежде висело ещё больше. Она говорила намного меньше, и пока её брат торговался за крышу над головой, девушка плела новую куклу. В общем, их вид вызывал жалость и оставить их в таверне можно было бы и за просто так. Но кто знает, какая молва пронесётся дальше, и не получится ли так, что потом все бродяги страны будут приходить, чтобы бесплатно пожить за тёплыми стенами?

– Ты – поможешь мне поменять солому на крыше. Там не много, просто лестницу подержишь. А она, так и быть, пошьёт занавески. И можете здесь остаться до завтрашнего вечера. Идёт?

– Конечно, нам больше не нужно. Пойдем, Винтер. — девушка молча двинулась за братом. Он обернулся к трактирщику. —Мы разберёмся с вещами и через десять минут я приду, можем начать с вашими делами.

Когда они зашли в комнату, Винтер подошла к рюкзаку и начала в нём рыться. Достала коробочку, привычно погремела ей, открыла и начала доставать швейные принадлежности.

– Ты знаешь, что у тебя на это весь день?

– Да, но почему бы не сейчас?

Парень пожал плечами и тоже полез в свой рюкзак. Проверил запас еды: сухпайков было ещё на два дня. «Надо бы запастись, на всякий случай», пронеслось в его голове. За едой лежала запасная тетива, несколько перьев для болтов, сменная одежда. Рядом с рюкзаком – его величайшее вложение – арбалет с усиленными плечами. Идти безоружным в длительное путешествие казалось глупым, но и этот арбалет уже сейчас выглядел не такой отличной идеей. Можно было купить что-то дешевле и лучше подготовиться к дороге, хотя бы купить палатку.

— Лео.

— Да?

– Это отличный арбалет. Хорошо, что мы его купили.

Сестра всегда могла понять, о чём он думает.

– Ты что-то заметил там в зале?

—Трактирщик нервничает, но я не понял, почему. И люди – более скрытные, чем обычно. Замолкали каждый раз, как я проходил мимо столов. Ещё один выделялся, явно не местный. Но к нам подходить не стал.

– Ясно, я так и думала. Звёзды сказали мне, что тут нас ждёт какая-то тайна.

– Звёзды сказали тебе или всё-таки письмо, из-за которого мы тут?

– Одно другому не мешает.

Лео снисходительно улыбнулся. Винтер всегда была суеверной, что не удивительно. Он слегка коснулся осколка зеркала в своей груди.

Раньше был только он и его мать. И десятки, сотни, тысячи рассказов о том, что скоро вернётся отец и заберёт их к себе, в усадьбу, рядом с крепостью Грифа, прямо под крылом самого короля. Мать говорила всё это, расчёсывая Леонарда и держа в руке зеркало. И гребень, и зеркало были подарками Вар Дана – так звали отца. Вар Дан Церинген, знаменитый полководец армии голиафов, один из столпов Дома Войны в Асгейре. Когда-то он покорил эту женщину рассказами о военных походах, его героическими поступками и свершениями его солдат. И каждый раз, когда она впадала в ностальгию, она брала гребень и, монотонно расчёсывая своего сына, пересказывала эти же истории ему.

Годы шли, камни в зеркале становились всё тусклее, зубцы в гребне стали теряться, её красота тускнела вместе с подаренными драгоценностями, а Вар Дан так и не спешил вернуться за своим ребёнком. Мать всё чаще запиралась в комнате, из-за двери которой слышались всхлипы. И через некоторое время она выходила оттуда с опухшими, красными глазами, но с идеально ровными и уложенными волосами. Её отец – дед Леонарда – умер, не оставив ничего своей дочери; всё наследство поделили другие родственники, менее мечтательные о побеге к иностранным полководцам. Постепенно уходила прислуга, на содержание которых, конечно же, уже не хватало денег. Сад у домика стал покрываться сорняками, а травяные статуи переставали походить на какие-либо образы. Затем Леонард стал чаще замечать, что от матери пахнет кухней, и так он узнал, что они лишились кухарки. Через месяц после этого мать пришла к нему в комнату и попросила подмести полы. Ушла последняя служанка, отвечающая за чистоту в доме.

Безлюдный дом угнетал Леонарда, потому он всё чаще ходил прогуливаться по саду. То, что раньше было прекрасным творением умелого флориста, сейчас стало таким же заброшенным, как сам особняк. Но сколько причудливых, местами ужасающих, образов породила природа над живыми изгородями. Когда-то величественная статуя льва больше напоминала химеру, а всадник (по словам матери, сформированный садовником по её описанию Вар Дана) смотрелся как сверхъестественный налётчик, жнец или ещё что-то хуже. Из-за постоянных прогулок сына, или из-за всё более погружающегося в помутнение разума, двери спальни в минуты слабости перестали закрываться. И в один день, когда сильный дождь прогнал Леонарда домой раньше, чем случалось ранее, судьба сделала очередной оборот.

Поднимаясь по лестнице, мальчик услышал не только привычные всхлипы, но к ним добавились крики отчаяния. Он поспешил к комнате матери, выкрикивая её имя, но эти завывания было трудно перекричать. Не надеясь на то, что дверь будет открыта, он с разбега ударился в неё плечом. Но она открылась. И Леонард влетел в комнату, упав на колени в паре метров от матери. Она выглядела ужасно: заплаканные красные глаза, стеклянным взором направленные на зеркало; в другой руке гребень, на котором остался крупный клок материнских волос. Всё так же смотря в зеркало, она кричала, переставая только для того, чтобы снова наполнить свои лёгкие прерывистыми, скулящими, конвульсивными вдохами. Леонард поднялся и побежал к ней, но женщина его не видела за своим безумием, всё так же глядя в зеркало. Тогда он попробовал подойти сзади, чтобы стать отражением за спиной. И как только он увидел себя и свою мать в зеркале, глаза женщины изменились. Крик боли стал криком ярости. Она с силой ударила гребнем в отражение, непонятно, целясь в себя или в сына. Зеркало разбилось на тысячи осколков, разлетаясь точно в направление к женщине. Последнее, что увидел Леонард, это один из крупных осколков, пролетающих рядом мимо уха матери в его сторону.

…Винтер стояла посреди комнаты, глядя на ужасную сцену: женщина, покрытая множеством рваных ран, тратила свои последние силы на то, чтобы кончиками пальцев оттолкнуть от себя зеркало. Недалеко от неё лежит мальчик, на груди которого зияет дыра в рубахе, а под ней быстро расползается кровавое пятно. Его зелёные глаза – такие же, какими Винтер смотрела на себя в зеркало – следили за каждым её движением, но с каждой секундой это становилось всё сложнее. Девушка прошла по осколкам, перешагнула лежащую мать, встала перед Леонардом и попыталась зажать рану, чувствуя под рукой ровную, гладкую и холодную поверхность зеркала, врастающую в плоть…

Так Леонард Винтер де Кроу, внук небольшого, но довольно богатого рода, стал Леонардом де Кроу и Винтер де Кроу, двумя подростками в пустом доме.

Чтобы похоронить мать по всем канонам, они решили найти ушедших слуг. Не так далеко от их дома жила кухарка, именно она заметила Леонарда, когда он шлялся по городу в поисках помощи. Её беглый взгляд по Винтер не остался незамеченным, но вопросов не задавала. Вероятно, посчитала, что скрывать одного из детей – очередная причуда знатных родов. Забегая вперёд – остальные слуги решили так же. К моменту возвращения в дом с ними собрались все слуги, которые последний год работали на особняк де Кроу, и вместе с ними жрец Фаразмы. Хоронили на кладбище, среди простолюдинов. Когда последнее прощальное слово было сказано, больше ничего не держало брата и сестру ни в этом городе, ни в их доме.