Король тем временем уже дышал достаточно тяжело. В латах ему приходилось бы держать на себе лишние двадцать килограмм, но совершать намного меньше движений. Половина ударов, от которых приходилось сейчас уворачиваться, с лёгкостью можно было принять на толщину доспеха. Впервые в голове Аврелия промелькнула мысль, что он переоценил себя.
– Аврелий, ты знаешь, что в поединке можно сдаться? Мы сражаемся за престол, ты можешь остаться в живых, сложив свои полномочия.
Гриф вытер кровь с лица, поднял свой меч и кивком головы показал готовность продолжить бой. Самодовольная ухмылка сползла с лица Кравенгрофа, он вернулся в стойку и стал выжидать. В конце концов король сдастся, ему нужно было еще не более пяти минут. Это же понимал и Аврелий, а значит оставались только рискованные варианты. Первый из которых – нападение. Минус короткого меча в слабой защите ног. При правильной дистанции, можно было нанести удар и сравнять шансы. Силы уже можно было не жалеть, потому размах брался достаточно широкий и каждый удар наносился наотмашь. Стедд почувствовал натиск, отступая шаг за шагом, он старался приблизиться к толпе, чтобы заставить короля быть аккуратнее. Парировать такие удары не имело смысла, короткий меч ни при каких обстоятельствах не сможет остановить удар такой силы. Потому оставалось только отступать, уворачиваться и ждать удобный случай, чтобы…
…меч полоснул по ноге. Аврелий был готов поклясться, что меч прошёл сквозь конечность соперника. Небольшое замешательство чуть не стоило ему жизни – свист короткого меча вернул Грифа в чувство и…
…король оказался на метр дальше, чем был. Кравенгроф отсалютовал, ухмылка снова появилась на его лице.
– Его величество тоже владеет магическими приёмами?
– Полагаю, иллюзия – отличный инструмент, чтобы заманить противника в ловушку?
– О, ты снова заговорил?
Гриф отсалютовал в ответ и встал в стойку. Руки ещё не дрожали, но это было неминуемо. «Значит нужно дать ему повод нападать». Для второй атаки сил уже не хватало, оставалось надеяться на ошибку соперника. Аврелий стал двигаться так, чтобы позади него оказался стол. И не прогадал. Как только он сделал шаг за линией стола, Стедд перешёл в атаку. Короткие выпады чередовались ударами наотмашь, каждый удар был рассчитан для того, чтобы соперник отступил, потерял дистанцию. Прижать к столу, отрезать пути отступления и нанести решающий удар. Всё двигалось к этому.
Удар за ударом Гриф отступал, редкие попытки перехватить инициативу завершались провалом – каждый легкий выпад оставлял новые порезы на теле короля. И вот конец – Аврелий задевает бедром стол, за чем следует размашистый вертикальный удар, принятый на черное лезвие фламберга. Клинок короткого меча проскальзывает по всей длине, Кравенгроф собирается сделать очередной замах, но меч его не слушается. Острие попадает в мечелом, поворот гарды и меч главнокомандующего остаётся в тисках Грифа. Аврелий из последних сил поднимает рукоять, тем самым вырывая меч из рук соперника, и наносит удар навершием. Еще удар, еще удар. Это первые повреждения, которые достаются Кравенгрофу, но главное – он лишился меча. То, чего нельзя допускать в сражении с двуручным мечом.
– Стедд, ты знаешь, что в поединке можно сдаться?
Теперь это просто игра. Игра в кошки мышки. Королю остаётся следить, чтобы отступая, Кравенгроф никак не сблизился с мечом, брошенным на полу.
– Стедд, ты можешь отказаться от притязаний на мой престол, не так ли?
– Да, мой король.
– И что ты скажешь?
– Дом Войны приносит извинения. Вы доказали боем и своей кровью, что вы достойный правитель.
– Разве так приносят присягу королю? Встань на колено.
Стедд, так и не получивший возможности хоть на метр приблизиться к выбитому из рук мечу, преклонился. Тяжёлое лезвие фламберга опустилось на его плечо.
– Повтори свои слова и сделай это так, чтобы слышали все.
– Я – Стедд Кравенгроф, глава дома Войны – приношу присягу в вечной верности королю Асгейра Аврелию Грифу Шестому.
– Надеюсь, эти слова слышали все, Стедд. В том числе твой сын.
Вид обезглавленного отца и его последние слова ещё долго будут причиной беспрекословной службы Кравенгрофа-младшего дому Грифа.
Хораг
С каждым закатом Амалиэль произносил молитвы в честь Милани. Многие, находясь в вере длительное время, совершали те или иные обряды исключительно по привычке. Это ещё не «кризис веры», но уже на полшага ближе к тому. И всё же молодого парня не коснулась та же участь, и с начала своей осознанной жизни каждый день он обращался к своей богине, покровительнице угнетённых. Розовый сад, за которым Амалиэль следил вместе с настоятелем местной церкви, сегодня был ещё более красив и свеж, что отзывалось, как благословение (или даже благодарность) от богини. И это успокаивало.
Прошло уже более месяца, как пришло письмо с печатью Дома Секретов.
«С прискорбием сообщаем, что ваш отец – Вар-Дан Церинген – отправился на Грохочущие берега.
Пусть вера вашего отца отличается, но все мы живем и умираем. И всё, что нам остается – заботиться в смерти о тех, кто еще жив. Дом Церинген скорбит о вашей жизни, но ликует о том, как стойко вы встречаете испытания.
Амалиэль, сын Вар-Дана, отрешенный свет, вы приглашены на аудиенцию с представителем дома в городе Хораг, в таверне «Первый привал» за день до летнего солнцестояния, девятнадцатого Саренита.»
Столько всего было в этом письме, и в то же время – ничего. Амалиэль никогда не видел своего отца, а те рассказы, которые легендами проносились по стране, сильно отличались от того, каким хотелось бы видеть своего родителя.
— Мальчик мой, ты снова погрузился в свои мысли?
Старческий голос вырвал обратно в реальность молодого парня. Рядом стоял Кёльн, тот самый настоятель. Несмотря на свой возраст, он всегда перемещался невероятно тихо и мог застать врасплох любого, от таких же старых прихожан и до солдат, что иногда посещали их небольшую обитель.
– Пойди, отдохни. Я видел, как ты сегодня чинил пробоину в крыше, замаялся небось, — продолжил Кёльн. Не так давно была гроза, которая оставила весьма заметный отпечаток после себя – дыру в метр диаметром, ровно над алтарём богини.
– Отец, я не устал. Я ещё полон сил, к тому же молитвы всегда помогают мне восстановиться. Милани следит за нами, а потому починить крышу над обликом её – это меньшее, что я могу сделать.
– Не в алтарях дело, а в твоих проявлениях. Смочит дождь или опалит солнце её образ, покровительница наша проходила и не через такое. Иди спать, сын, помню, что скоро у тебя знаменательный день.
Отец и сын для них были не только церковными санами. Когда умерла мать Амалиэля, единственный в городе, кто захотел взять его на воспитание был Кёльн. Остальные считали его дурным предзнаменованием – бастард голиафа мог стать проблемой, когда подрастёт. Да и смерть при родах – дурная примета. Но когда Лилия, держа священника за руку, последним своим словом подарила имя новорожденному, Кёльн понял, что не может позволить себе отречься от новой жизни.
Мальчик подрастал как и все. В нём не было черт гигантов, которых опасались жители. Он рос добрым, отзывчивым и умиротворённым. Многое из этого приписывали мастерству воспитания, но на самом деле, он просто перенял все привычки от своей матери.
– Именно потому мне сложно уснуть. Что я должен делать? Если слухи не врут, то мир наполнен такими же, как и я. Очередной внебрачный сын, оставленный на произвол судьбы. По стране таких десятки, если не сотни. Да даже у нас появилась уже парочка новеньких, которые поселились в таверне под двойным именем Де Кроу-Церинген.
– Твоя правда, но жизнь – божье провидение, где проводником его был твой отец. Ты имеешь право не чувствовать к нему того, что дети должны чувствовать к родителям, но не проводить его в последний путь, значит закрыть глаза на ту милость, что дана была тебе свыше.
Удивительно, как работает старость у разных рас. Человек, чей век, в сравнении с теми же эльфами, короток, как огонь свечи, предчувствуя свою неминуемую смерть обретает необходимую мудрость за каких-то пятьдесят лет. И с этой мудростью сложно спорить, особенно тогда, когда нутром чувствуешь, что она верная. Что бы ни ждало его через два дня, Милани его защитит.
Если спросить жителя Хорага «опиши свой город», то все, как один, ответят «забытый». Новый житель, которые тут редко и, обычно, временно, сможет это почувствовать, но не сформулировать в конечную мысль. Маленький, размеренный городок, не больше тридцати домов, когда-то подавал надежды на то, чтобы стать крупным. Южная граница в паре миль, обрамлённая лесным массивом; один единственный путь для пеших караванов; недалеко выход в море, что способствовало рыбному промыслу. Но всё это не сыграло: Дом Золота решил, что пешие караваны слишком невыгодны, а делать перевал морских путей в паре дней от столицы – трата времени. А потому время застыло для только недавно зародившегося поселения.
Найти город несложно – поселение ставилось у подножия горы. Никто так и не смог вспомнить: гору назвали в честь города или город в честь горы, но, чтобы не повторяться, на картах писали «Хораг» поверх обоих пунктов назначения. Первое, что встречали редкие путники по пути с южной границы – брошенная сторожевая башня, первоначальные границы Асгейра, которые с годами сместились в глубину материка. Каменное изваяние, нависающее над тропой чёрными валунами и истрёпанными ветрами и дождями флагами. От этой башни уже можно было увидеть первые строения города – складские помещения, готовые принимать редкие товары. Поодаль, чуть левее от складов, видны курганы. Несмотря на заветы Саренрей – богини солнца и исцеления, одной из трёх основных божеств страны – в Хораге умерших не сжигали. По старым традициям, каждому полагалось место в земле.
