Александр Титов – Выйти Из Игры (страница 4)

Сквозь помехи, после долгой паузы, пробился голос. Чужой, искажённый дистанцией и помехами, но живой. Мужской, говоривший на том же певучем языке, что Мира и Кира. Я замерла, прижав прибор к уху, пытаясь уловить хоть знакомую интонацию. Ничего. Только поток незнакомых звуков. Но в самом конце, чётко и ясно, я услышала фразу, которая, казалось, была выделена, произнесена медленнее: – Help is on the way. Seven hours. (Помощь в пути. Семь часов). Хелп…? Он… зе… вей…? Севен… хоурс…? Мой мозг, лишённый понимания, ухватился за эти звуки как за спасительную соломинку. Я не знала, что они значили, но в них была определённость. Это был ответ. Я повторила про себя это сочетание, шепча губами, пытаясь запомнить звучание: «Хелп он зе вей. Севен хоурс». Связь оборвалась, оставив меня в звенящей тишине леса. Но в груди зажёгся слабый огонёк. Кто-то услышал. Кто-то ответил. И что-то обещал… «Хелп он зе вей. Севен хоурс».

Я спрятала рацию за пазуху и, превозмогая боль, встав, пошла обратно к обломкам. Нужно было искать других. И сказать им… Это… Я обыскивала развалины, переворачивала обломки, звала хриплым голосом. И нашла. В тени оторванного крыла, присыпанную искорёженной обшивкой, лежала Мира. Её лицо было бледным, треугольные уши безвольно опущены, а на лбу зияла глубокая ссадина. Но её грудь слабо поднималась.

– Мира! – я бросилась к ней, начала отгребать мусор, – Мира, проснись!

Она застонала, её веки дрогнули. Тёмные глаза открылись, сфокусировались на мне с трудом, в них плавала боль и непонимание.

– Babe? (Детка?) – её губы прошептали что-то на нэра. Я не поняла слово, но поняла вопросительную интонацию.

– Жива! Ты жива! – я схватила её холодную руку, прижала к своей щеке, – Слушай, я… я нашла рацию. Я позвала помощь. Они ответили!

Она смотрела на меня, пытаясь вникнуть. Я понимала, что мои слова для неё – просто шум. Тогда я собралась с духом и, глядя ей прямо в глаза, медленно, по слогам, стараясь точно повторить услышанное, произнесла:

– Хелп он зе вей. Се-вен хоурс.

Я видела, как в её глазах, затуманенных болью, вспыхнула искра осознания. Она попыталась приподняться, схватилась за мою руку.

– Baby… Help… Coming soon… (Детка… Помощь… Скоро будет..) – её голос был слабым, но в нём была надежда. Она поняла. Она узнала в моём корявом повторении слова своего языка.

Я радостно закивала, показывая на небо, на рацию у себя.

– Да! Да!

Но радость сменилась новой волной отчаяния. Я видела, как она пытается что-то сказать мне, её губы шевелятся, формируя слова, которые должны были быть утешением или инструкцией. Но для меня это был лишь тихий, мелодичный лепет. Я не понимала. Я могла только сидеть рядом, сжимая её руку, и повторять, как мантру, эти три заученных звука, которые, казалось, были нашим единственным общим знанием в этом хаосе. Она что-то прошептала, и в её глазах читалась попытка успокоить, сказать «держись». Потом её веки снова сомкнулись от слабости. Я осталась одна. С огоньком надежды внутри, с тремя магическими словами на устах и с полным непониманием, что делать дальше. Но теперь у меня была цель – продержаться некоторое время пока что-то не произойдет....

Глава вторая – Ядовитый монстр

Одиночество после того, как ушёл спасительный голос из рации, было особенным. Оно не было пустым. Оно было наполнено долгом. Эти звуки… "Севен хоур" Горели в моём сознании, как единственная свеча в тёмной комнате. Я не могла позволить ей погаснуть. Значит, нужно было работать.

Встав и отряхнув с колен влажный мох я обвела взглядом поле катастрофы. Обломки дымились тише, но запах горящей изоляции и чего-то едкого, химического, всё ещё висел в странном, фиолетовом воздухе. Мира лежала неподвижно, её дыхание было поверхностным, но ровным. Я нашла в другом разбитом ящике что-то вроде ткани и укрыла её. Это было всё, что я могла сделать.

Кира, – подумала я. – Нужно найти Киру.

Мои поиски были похожи на ритуал немого умалишённого. Я заглядывала под каждую панель, переворачивала каждый крупный обломок, неспособная позвать по имени, а лишь издавая бессмысленные для всех, кроме меня, призывные звуки: «Эй! Ты там!» Мой язык разбивался о тишину леса.

Я нашла ещё троих. Двое были без сознания – мужчина с оленьими рогами и девушка с пушистым, как у белки, хвостом. Я оттащила их поближе к Мире, в импровизированный лагерь под уцелевшим крылом. Третий – молодой парень с заячьими ушами – был в шоке, но на ногах. Он смотрел на меня широкими, невидящими глазами, что-то бормотал на нэра, пока я пыталась жестами показать, чтобы он сидел. Он понял только тогда, когда я мягко, но настойчиво усадила его на землю.

Возвращаясь к лагерю с очередной находкой – разбитой канистрой с водой, – я увидела, что Мира пришла в себя. Она сидела, прислонившись к обшивке, и помогала беличьей девушке пить. Когда наши взгляды встретились, в глазах Миры мелькнуло облегчение, тут же сменившееся профессиональной собранностью. Она кивнула мне, слабо улыбаясь. Она привстала и показала семь пальцев указав пальцем в небо.

Я поняла. Она дала понятный ответ на ту фразу про «севен хоурс». Я кивнула принимая ответ.

– Attention everyone! – крикнула она всем в лагере, – Our girl has managed to contact the base. They promised help within seven hours. (Внимание всем! Наша девочка смогла связаться с базой. Обещали прислать помощь через семь часов.)

Потом начался командный пункт. Мира, Кира (которую нашли с глубокой царапиной на плече, но бодрую и болтливую, как всегда) и заячий парень, который, как я поняла, был техником, устроили совещание. Они говорили быстро, показывая в разные стороны леса, на обломки. Я сидела в стороне, наблюдая за этим балетом жестов и незнакомых звуков. Я была посторонней. Полезным, но глухим и немым инструментом.

Наконец, Мира подошла ко мне. Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной, и положила свою тёплую ладонь мне на плечо. Потом ткнула пальцем в мою грудь.

– You, – сказала она медленно, потом показала на землю под нами. – Here. (Ты. Здесь).

Затем она обвела рукой себя, Киру и техника и махнула в сторону леса, за пределы поля обломков.

– We, – жест в сторону леса. – There. (Мы. Там).

Она повторила это несколько раз, её лицо было серьёзным и умоляющим. «Ты, тут. Мы, туда. Поняла?» Я поняла. Меня оставляли на базе. Нянчиться с ранеными и ждать. Из-за барьера я была обузой в разведке.

Я хотела протестовать. Хотела показать, что могу помочь. Но как? Я могла лишь безмолвно кивнуть, чувствуя горький привкус бесполезности. Мира улыбнулась, погладила меня по голове (мои уши невольно дёрнулись) и, сказав что-то ободряющее на нэра, ушла вместе с другими.

Они ушли и теперь я была одна в сознании из всего лагеря. Страж, который даже не мог крикнуть предупреждение…

Время тянулось. Я проверяла пульс у раненых, смотрела на треснувший переводчик, как на икону, и прислушивалась к лесу. Именно тогда я и услышала это. Не звук, а тишину. Птицы, стрекотавшие на фиолетовых ветвях, вдруг смолкли.

Я встала, насторожившись. Лес замер.

Из-под фиолетовых папоротников, с сухим, шипящим шелестом, выползло Оно.

Неправильной формы скорпион будто слепленный из сине-сиреневой глины. Хвост не изгибался дугой, а волочился за ним, и на середине своей длины он разветвлялся на три тонких, судорожно подёргивающихся отростка. На конце каждого – капля яда, густого, пугающе красного цвета, как запекшаяся кровь на фоне неонового тела.

Он остановился, приподняв передние клешни. Множество фасеточных глаз, черных и блестящих, как бусины, уставились не на лагерь, а прямо на меня. Я замерла. Он почуял движение. Почуял того, кто ещё может сопротивляться.

Инстинкт кричал: «Замри!» Но позади лежали беззащитные. Моё тело, прежде чем мозг отдал приказ, уже сделало шаг вперёд, отсекая его путь к лагерю. Я вскинула руки, зашипела, пытаясь казаться больше. «Уходи!»

Он не ушёл. Он рванулся. Неожиданно быстро для своей грузной формы.

Первый удар пришёлся по ребру. Не клешнёй – концом хвоста, тупым и тяжёлым, как молот. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я отлетела, кувыркнулась по мху. Боль, острая и яркая, пронзила бок. Второй удар я парировала предплечьем – хруст, звон в ушах, но жало пронеслось мимо лица. Я откатилась, пытаясь встать. Тело слушалось плохо, ноги заплетались. А он уже был над мной. Один из трёх жал взметнулся вверх, готовясь к тычку.

Я рванулась в сторону. Жало вонзилось в землю там, где была моя голова. Но второй отросток хвоста, гибкий как хлыст, обвил мою лодыжку и дёрнул. Рухнув на спину я перекатилась избежав очередного удара . Третье жало просвистело в воздухе, целясь в горло. Мне посчастливилось прикрыться рукой. Но счастье ли было…

Острая, жгучая боль вспыхнула в ладони. Не просто укол – как будто в вену влили раскалённый металл. Я вскрикнула, отдернула руку. На коже зияла маленькая, почти аккуратная дырочка, из которой уже сочилась не кровь, а что-то тёмное и вязкое. Яд.

В глазах поплыли тёмные пятна. Скорпион, удовлетворённый, медленно подтягивал меня к себе клешнями. Я брыкалась свободной ногой, целясь в фасеточные глаза, но попадала только в твёрдый хитин.

И тут с края поляны раздался резкий, знакомый голос. Крик на нэра. Щелчок, и что-то просвистело в воздухе.