Александр Титов – Выйти Из Игры (страница 5)

Скорпион дёрнулся. В одном из его чёрных глаз торчала короткая, грубая стрела, собранная, кажется, из обломка прута и заточенного куска пластика. Это была Кира. Одна. С самодельным арбалетом в дрожащих руках, лицо искажено гримасой ужаса и ярости.

Монстр взревел – звук, похожий на скрежет камней. Он развернулся, забыв про меня, и бросился на новую угрозу. Кира отпрыгнула, перезаряжая примитивное оружие.

Это был мой шанс. Я попыталась подняться, чтобы отвлечь его, помочь… И в этот момент Кира, отступая, споткнулась. Её палец дёрнулся на спуске. Вторая стрела, выпущенная почти в упор, со свистом прочертила воздух…

И вонзилась мне в бок, чуть выше таза.

Сначала был только шок. Тупая, давящая сила удара. Потом – новая волна жжения, в десять раз сильнее первой. Не два отдельных яда – яд скорпиона и что-то ещё, примитивный токсин с наконечника стрелы, – смешались в крови в гремучую, адскую смесь.

Я посмотрела вниз. Из раны не хлестала кровь. Сочилась густая, фиолетово-чёрная жидкость. Мир вокруг начал терять чёткость, цвета сползали в серую муть. Я увидела, как Кира, с ужасом осознав, что натворила, бросила арбалет и закричала что-то, бросаясь ко мне. Увидела, как скорпион, дезориентированный, зашипел и пополз обратно в чащу, утаскивая стрелу в своём глазу.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем тьма накрыла с головой, – это её тёплые руки, хватающие меня за плечи, и отчаянный, бессмысленный для меня поток слов.

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна тёмного океана. Сначала – снова боль. Глухая, разлитая по всему телу, будто меня переехал каток. Потом – тяжесть. Невыносимая тяжесть в каждой конечности. Я попыталась открыть глаза. Веки просто не хотели открываться.

Когда мне это удалось, свет ударил по сетчатке ярким, болезненным молоком. Я лежала в лагере. Надо мной натянули кусок брезента. Рядом тихо стонала беличья девушка.

Я попыталась приподнять голову. Мышцы шеи ответили с задержкой в секунду, будто по ним прошла волна ржавчины. Движение было неестественно медленным, заторможенным. Я уставилась на свою руку, лежащую на мху.

Рука была… другой. Кожа на ней, обычно бледная, теперь была испещрена разводами странного, фиолетового оттенка. Не синяками. Скорее, как мраморные прожилки или лишайник, медленно расползающийся от запястья к локтю. Я медленно, с огромным усилием, повернула ладонь. На том месте, куда попало жало, был струп цвета влажного пепла. Вокруг него фиолетовые узоры были ярче, почти чернильными.

Мысли в голове плыли медленно, вязко, цепляясь за обрывки. Яд. Изменение. Плохо.

С невероятным трудом я перекатилась на бок. Каждое движение требовало титанических усилий и происходило в замедленной съёмке. Мои шесть хвостов, обычно живые и непослушные, лежали за спиной как мокрые, тяжелые канаты. Я попыталась пошевелить одним. Он дрогнул, поднялся на несколько сантиметров и бессильно шлёпнулся обратно.

«Кира…» – мысль сформировалась с трудом. Где она? Я попыталась позвать. Из горла вырвался лишь хриплый, булькающий звук. Язык во рту был ватным и неповоротливым.

Я услышала шаги. Тяжёлые, быстрые. Не Киры. Из-за обломков появилась Мира. Её лицо было бледным от усталости, но увидев мои открытые глаза, оно исказилось смесью облегчения и нового ужаса. Она что-то быстро сказала, опустилась рядом, её руки потянулись ко мне, но замерли в сантиметре от фиолетовой кожи. Она боялась прикоснуться. Боялась заразы.

Она что-то сказала снова, голос звучал настойчиво, тыча пальцем в мою рану, потом в небо. Я не понимала слов. Но смысл, сквозь туман, был ясен: «Держись. Должны помочь.»

Я могла только медленно, с задержкой, моргнуть. После переката силы полностью пропали и даже кивок был не под силу.

Время тянулось медленно, больно, непонятно. Я лежала и наблюдала, как фиолетовые узоры на коже рук пульсируют в такт замедленному сердцебиению. Иногда в поле зрения проплывала Кира – её лицо было мокрым от слёз, она что-то бормотала, не решаясь подойти ближе, виня себя. Я хотела сказать, что это не её вина. Но даже мысль не могла оформиться в слова.

Потом послышался новый звук. На этот раз – со стороны. Не из леса. Сверху. Низкий, нарастающий гул. Жёсткий, механический. Гул атмосферных двигателей.

Мира вскочила, закричала что-то другим. В лагере зашевелились. Техник с заячьими ушами попытался встать, опираясь на обломок.

Я из последних сил повернула голову, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц. Сквозь дыру в пологе из фиолетовых листьев я увидела небо. И на фоне лавандовой дымки застыли, медленно снижаясь, три угловатых, серых силуэта. Не корабли-сигары. Бронированные каплевидные челноки с горящими посадочными огнями. На боку одного угадывалась эмблема – что-то вроде сжатой перчатки вокруг планеты.

Спасение. Эвакуационная команда с базы. Они пришли… Пришли за выжившими…

Они пришли за мной. Но теперь я была не просто девочкой без памяти. Я была заражённой, медленной, меняющейся аномалией. И я видела, как в первом челноке открылся люк, и из него вышли фигуры в полных гермошлемах и защитных костюмах, с развёрнутыми вперёд сканерами и оружием наготове. Их взоры сразу же, безошибочно, нашли меня.

Гул двигателей сменился ровным воем, заглушая всё. Последнее, что я увидела перед тем, как тяжёлые ботинки застучали по камням, направляясь ко мне быстрым, профессиональным шагом, – это взгляд Миры. Не радость. Не облегчение. Глубокую, леденящую жалость. И страх, от того, что могут сделать с нами всеми.

Глава третья – Фиолетовые узоры

Гул челноков превратился в оглушающий рёв, вырывая с корнем фиолетовые папоротники струёй выхлопов. Я лежала неподвижной куклой, наблюдая, как мир сузился до щели под брезентом. В щель вламывались жёсткие, быстрые тени в защитных костюмах цвета пыльной стали. Их движения были отточенными, без суеты, как у хищников, знающих, что добыча уже не убежит.

Они прошли мимо меня. Сначала – к Мире, Кире, другим. Короткие, резкие команды на нэра, которые моя затуманенная голова не могла расшифровать. Я видела, как Мира что-то горячо говорила, указывая на меня, но её мягкий голос тонул в уле движков. Один из солдат грубо прервал её, тыкнув пальцем сканера ей в грудь. Последовал резкий, зелёный луч. «Чист». Её увели к одному из челноков, не дав оглянуться.

То же самое проделали с Кирой, с техником, с беличьей девушкой, которую понесли на носилках. Их обрабатывали, сканировали и загружали как груз, чётко и без эмоций.

Потом пришла моя очередь.

Двое подошли ко мне. Сквозь забрала их шлемов я видела не лица, а искажённые стеклом очертания глаз – холодных и оценивающих. Они не стали наклоняться. Один навёл на меня устройство, похожее на пистолет. Из него ударил пурпурный луч. Он скользнул по моим фиолетовым рукам, задержался на ране, где торчала стрела, потом пополз выше – по шее, лицу. Устройство издало пронзительный, неумолчный визг. Солдаты переглянулись.

Второй достал из сумки не бинты, не лекарство. Он достал массивный, прозрачный мешок из плотного полимера, похожий на саван. Они накинули его на меня с головой. Материал был липким и пах озоном. Он прилип к коже везде, где касался. Меня, даже не попытавшись вытащить стрелу (она лишь болезненно качнулась внутри раны), грубо перекатили на раскладные носилки и защелкнули ремни. Мир снаружи стал мутным, как будто я смотрела сквозь толстый слой льда.

Меня понесли. Я видела через полимер перевёрнутый лес, серое небо, а потом – металлический потолок челнока. Рядом, за тонкой перегородкой, слышались приглушённые голоса – плачущая Кира, успокаивающая её Мира. Они были здесь, в нескольких метрах. Но они могли говорить, двигаться. Я лежала в своём коконе, как образец опасной биомассы.

Пол подо мной дрогнул, челнок оторвался от земли с таким перегрузом, что стрела в боку впилась глубже. Я застонала, но звук застрял в горле и потерялся в реве двигателей.

Путь был недолог. Новый толчок – посадка. Шум сменился на гулкую, металлическую тишину ангара. Мои носилки сняли и понесли дальше – по бесконечным, ярко освещённым коридорам, где стены и пол были вымыты до стерильного блеска. Запах сменился на едкий, знакомый хлор. Запах страха и чистоты.

В конце коридора – шлюз. Он открылся с тихим шипением, впуская нас в помещение, похожее на операционную, но пустующую. В центре стояла она.

Колба-клетка.

Цилиндр из толстого, абсолютно прозрачного стекла или пластика, высотой метра так в три. Внутри – только плоская плита-лежак, прикованная к полу, и несколько отверстий в стенках. Сверху купол, усеянный камерами, сенсорами и щупальцами манипуляторов. Это была не комната. Это был аквариум для наблюдения.

Меня внесли внутрь, прежде чем я успела что-то понять. Полимерный мешок рассекли по шву специальным лучом. Холодный воздух лаборатории ударил по коже. Руки в защитных костюмах уложили меня на лежак, защёлкнули манжеты на запястьях и лодыжках – не туго, но не оставляя шанса высвободиться. Потом они так же быстро ретировались. Шлюз за ними закрылся.

Наступила глубокая тишина. Не лесная, живая тишина. Абсолютная, лабораторная тишина, нарушаемая лишь слабым гудением вентиляции и едва слышным жужжанием камер. Я лежала, прикованная, и смотрела сквозь прозрачную стену. В соседнем помещении, за ещё одним стеклом, но без решёток и манжет, находились Мира и Кира. Их «изолятор» напоминал чистую, белую гостиничную комнату с двумя койками, столом и дверью в санузел.