Александр Титов – Выйти Из Игры (страница 6)

Их лица были прижаты к стеклу. Кира плакала, беззвучно стуча ладонью по прозрачной преграде. Мира стояла с каменным лицом, но её уши были прижаты к голове, а хвост неподвижно висел – знаки предельного стресса. Она что-то говорила, но звук не проходил. Только беззвучное движение губ на непонятном языке.

Потом в их комнату вошли двое в халатах. Один из них – Элэй, тот самый супервайзер. Его лицо было непроницаемым. Он говорил что-то быстро и резко, указывая пальцем то на них, то на мою колбу. Мира попыталась возражать, но Элэй отрезающе поднял руку. Приказ был ясен: Сидеть. Молчать. Не вмешиваться.

Они были в карантине. До тех пор, пока не подтвердят, что не заражены моим… состоянием. А я была в тюрьме. В экспонате.

Через некоторое время в мою колбу через один из шлюзов вкатился манипулятор. Безликая металлическая рука с иглой. Она без предупреждения вонзилась мне в незаражённую часть предплечья, забрала образец крови – тёмной, с фиолетовыми прожилками – и скрылась. Я даже вскрикнуть не успела. Потом зажглись яркие лампы, и по моему телу прошлись лучами сканеров. Жужжание, щелчки.

За стеклом, в соседней комнате, Кира закрыла лицо руками. Мира обняла её за плечи, но её взгляд не отрывался от меня. В нём была не только жалость. Было понимание. Понимание того, что теперь я не просто загадка. Я – угроза. Объект исследования номер один.

Фиолетовые узоры на моей коже, под ярким светом, казалось, пульсировали немного ярче. Яд скорпиона и что-то ещё, смешавшись, делали со мной что-то непонятное. Тело всё ещё было тяжёлым, мысли – вязкими. Но теперь, в этой стерильной тишине, сквозь туман пробивалось новое чувство. Не страх. Не отчаяние.

Одиночество.

Абсолютное, кричащее одиночество существа, запертого между двумя мирами. Миром, который её не понимал и боялся, и миром, о котором она ничего не помнила, но который, возможно, ждал.

Я перевела глаза от взгляда Миры и уставилась в белый потолок своей стеклянной клетки. Гул вентиляции звучал, как дыхание огромного, равнодушного зверя. Я была его пленницей. И первым испытанием на пути к ответам.

Тиканье невидимых механизмов отбивало секунды в моей стеклянной тюрьме. Боль от стрелы была тупой, постоянной пульсацией, смешанной с жжением яда. Фиолетовые узоры казались живыми, медленно ползущими под кожей.

Внезапно шлюз в колбе снова открылся. Вошли не люди, а три манипулятора на гибких ногах как у паука. Их движения были отточенными, безжалостными. Один зафиксировал моё бедро стальными захватами. Второй с хирургической точностью обхватил древко стрелы. Я зажмурилась, стиснула зубы. Стрелу выдернули одним резким движением и на пол хлынула струя темной крови. Боль вспыхнула белым огнём. Я вскрикнула, тело напряглось, но захваты держали намертво. Третий манипулятор уже нёс к месту раны наконечник, испускающий синий лазерный луч для коагуляции. Жжение сменилось леденящим холодом. Потом тот же манипулятор развернулся и приставил к моей шее распылитель. Я успела увидеть в зеркальном отражении стекла своё искажённое лицо и крошечную красную лампочку на устройстве, прежде чем в шею ударила острая, холодная волна снотворного.

Тьма нахлынула мгновенно, густая и беспросветная, как вода в глубокой шахте… Сознание вернулось не постепенно, а будто кто-то щёлкнул выключателем. Я открыла глаза. Белый потолок. Гул вентиляции.

Но что-то было… иначе.

Прежде всего – отсутствие боли. Совершенное. Я лежала, и ни одна мышца не ныла, ни одна рана не пульсировала. Я чувствовала себя… отдохнувшей. Не просто выздоровевшей после отравления. Сильной. Будто каждое волокно в теле было натянуто с идеальным, упругим тонусом. Я попробовала пошевелить пальцами. Движение было молниеносным, точным. Я медленно повернула голову к застеклённой стене. Там, в соседнем боксе, на койке сидела Кира, уставившись в пустоту. Мира стояла у стекла, скрестив руки. Они выглядели уставшими, измотанными ночью в карантине. А я… Я подняла руку. Кожа на ней не вернулась к прежнему цвету. Наоборот. Фиолетовые узоры стали ярче, насыщеннее, будто чернила впитались глубже. Они поднимались от запястья к локтю, далее переходя на лицо сложными, почти симметричными завитками. И они были не только на теле. Я нащупала ухо – привычный уже кончик треугольного уха был теперь окрашен в тот же глубокий, переливающийся фиолетовый цвет. Я попыталась оглядеть свои хвосты – такое же окрашивание проступило на кончиках, как будто их окунули в краску. Я выглядела чужой. Но чувствовала себя… потрясающе. Острее, быстрее, яснее.

И тут в голове, не как текст перед глазами, а как тихий, механический голос прямо в сознании, прозвучало:

>Отчёт о состоянии…

>Физические системы: Оптимизированы. Токсины нейтрализованы/ассимилированы.

>Побочный эффект – пигментация и (возможно) повышенная нейронная проводимость.

>Лингвистический анализ завершён.

>Языковая матрица «Нэра» декодирована.

>Установлен модуль перевода языка в реальном времени.

Я замерла. Что?

Прямо в поле зрения, как полупрозрачный интерфейс, всплыли строки. Текст, который я видела на переводчике, на приборной панели, который слышала из уст Миры и Киры. И рядом с каждой фразой… её значение. Не перевод на мой родной, а чистый смысл, вложенный прямо в сознание. Это было похоже на то, как понимаешь язык в самом детстве – не через словарь, а интуитивно, по контексту и сути.

Я сфокусировалась на Мире за стеклом. Она что-то сказала Кире, не отрывая взгляда от моей камеры.

И в моей голове её слова тут же обрели значение:

– Кира, смотри, она проснулась. Что-то там осматривает.

– У нее эти фиолетовые штуки ярче вроде стали, может удивляется.

– Не знаю.

Тут же стало не хватать воздуха от восторга. Я поняла! Я понимаю о чем они говорят! Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Что я хочу сказать? Я хочу… объяснить. Спросить, что происходит.

Я сформулировала фразу на своём, мысленном языке: «Все в порядке. Мне не больно».

Внутри головы система переработала мою мысль. И на языке нэра в сознании всплыли нужные слова, их звучание, даже примерная транскрипция. Это было похоже на суфлёра в голове.

Я открыла рот. Голос звучал хрипло от долгого молчания и непривычно – я произносила странные, певучие звуки, коверкая их, как ребёнок, учащийся говорить.

– Йа… не боль… но… Я… в… порядке, – выдавила я, глядя прямо на Миру.

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Кира вскочила с койки, как ужаленная. Мира выпрямилась, её глаза расширились до предела, уши встали торчком. Она прижала ладонь к стеклу.

– Ты… говоришь? Ты понимаешь? – её голос донёсся до меня через динамик, и одновременно смысл всплыл в моей голове.

Я кивнула, снова пытаясь собрать слова. Система подсказывала, но мои речевые органы отказывались подчиняться идеально.

– Понимать… Понимаю… Немного. Говорить… плохо получаться… Получается… Система меня… мне помогает. – я указала пальцем на свой висок.

Мира перевела взгляд с меня на появившегося в их боксе Элэя. На его лице застыла маска ледяного изумления, быстро сменившаяся жёсткой аналитической оценкой. Он что-то быстро сказал в браслет на запястье.

Через минуту в мою колбу через аудиоканал прозвучал его голос, холодный и чёткий:

– Повтори. Как ты это делаешь? Что ещё за система?

Я закрыла глаза, собираясь с мыслями. Я не могла объяснить про яд, про загрузку. Это было слишком сложно. Я выбрала простую версию, которую система тут же переложила в корявые, но понятные слова нэра:

– В голова… голове… после яда… проснулось. Переводчик. Слышу ваши слова… понимаю смысл. Говор… ить… учусь.

В соседнем боксе воцарилась тишина. Даже Кира перестала плакать, уставившись на меня с открытым ртом. Я была для них уже не просто аномалией. Я была аномалией, которая неожиданно заговорила. И это пугало их ещё больше, но в этом страхе теперь читался отблеск надежды. Или, что более вероятно, расчётливого интереса.

Я лежала в своей стеклянной клетке, покрытая узорами чужой биологии, и смотрела на них. Теперь между нами не было стены полного непонимания. Была лишь стена стекла и моя неуклюжая, робкая речь, подаренная ядом скорпиона и загадочной Системой. Диалог начался. И я с ужасом и любопытством думала, о чём же мы будем говорить.

Я сказала свои корявые слова – и мир за стеклом изменился. Испуг и жалость в глазах Миры и Киры не исчезли, но к ним примешалась новая, острая любопытность, как к говорящей игрушке, которая внезапно заявила, что знает секрет мироздания. Элэй же смотрел на меня так, будто я была сложной, но многообещающей поломкой в дорогом приборе.

Через час шлюз в мою колбу открылся, и вошёл не манипулятор, а человек. Точнее, один из них – высокий, с лисьими ушами и пушистым хвостом, в белом халате поверх защитного костюма. Он держал в руках планшет. Его лицо было внимательным, но без капли тепла.

– Меня зовут доктор Рен. Ты говоришь. Это прогресс. Ты понимаешь меня сейчас? – спросил он медленно, отчётливо.

В моей голове тут же всплыл перевод, чистый и ясный. Система работала. Я кивнула.

– Понимаю, – выдавила я, стараясь повторить звуки, которые подсказывало сознание. Получилось чуть лучше. Рен сделал пометку на планшете.

– Отлично. Теперь скажи: что ты видишь прямо сейчас? Кроме нас. Опиши.

Я нахмурилась. Что он имел в виду? Лабораторию? Колбу? Я посмотрела на него, и в поле зрения, поверх его реального лица, всплыли полупрозрачные строки, оформленные как чёткая информационная панель: