Александр Телегин – Наташка, я и тарантул (страница 2)

Я остался слоняться по классу. И вдруг мы увидели, что по полу ползёт огромный чёрный паук – тарантул. Как он оказался в классе, из какой дыры выполз, – я до сих пор не могу понять. Раньше я видел тарантула только один раз на нашем участке за селом, где мы сажали картошку. Кажется, это была паучиха, потому что на спине у неё сидели маленькие паучата. На поле в земле она не была страшной, потому что ей было естественно ползать по полю с детишками на спине, и я её не тронул. Но тут на полу в классе! Да такой огромный, страшный, мохнатый! И выполз он из-под Наташкиной парты! Девчонки завизжали от страха, а Кильдышева даже не пикнула, бровью не повела!

Тарантул полз медленно и был похож на немецкий танк. Иногда он останавливался, поднимал вверх передние ножки и поводил ими, как пушкой. Он дополз до стены, на которой висела доска, и остановился, соображая, куда продолжать путь.

Я подошёл, чтобы разглядеть его поближе. Поближе он оказался не таким уж чёрным – скорее серым. Он почуял опасность, угрожающе приподнялся вместе со своими пушками и направился к моей ноге. Этим он разозлил меня:

– Ах ты, собака! – сказал я и наступил на него ботинком.

Тарантул не выдержал моего веса и умер. Когда я слез с него, он был плоским, как хоккейная шайба, только конвульсивно дёргал одной из восьми своих волосатых ног. Я пнул его, он отлип от пола и, перевернувшись на спину, заскользил по нему как по льду. На столе у Кузьмы Васильевича лежала сорокасантиметровая линейка. Я взял её и, представляя её клюшкой, а себя хоккеистом Борисом Майоровым, погнал труп тарантула по классу.

Я разошёлся. Девчонки смотрели на меня как на храбреца, победителя страшного чудовища. Выкобениваясь перед ними, я подцепил тарантула концом линейки, подбросил вверх и ударил, как бьют слёта по шайбе. К несчастью я попал. Шайба подлетела до потолка и упала сидевшей на первой парте Кильдышевой на голову. Наташка закричала, как будто я снёс ей голову. Она смахнула рукой тарантула и зарыдала так, будто выплёскивала все слёзы, что сдерживала внутри себя три года.

Я бросился к ней:

– Наташа, Наташа, прости! Я нечаянно, я не хотел!

Кильдышева была безутешна. Её лопатки подпрыгивали, будто внутри неё происходило землетрясение.

Вошёл Кузьма Васильевич:

– Что случилось?! Наташа! Кто тебя обидел?

– Я кинул в неё тарантулом, – признался я.

– Каким тарантулом?! – изумился Данилов.

– Вот этим, – сказал я, указывая на дохлого тарантула, лежавшего рядом с партой.

– Негодяй! Выбрось его немедленно, а сам иди домой и без родителей не возвращайся!

Я послушался и вернулся с отцом.

На другой день я подошёл к Кильдышевой.

– Наташка! Прости. Ты сильно испугалась?

– Сильно, – сказала она. – Я трусиха.

– Какая ты трусиха?! У тебя из-под ног выполз тарантул, а ты не шелохнулась! А если бы он заполз тебе на ногу?! Да ещё и укусил!

– Я испугалась, но было стыдно кричать – ведь я его заметила после того, как он уползал от меня. Я выдержала, зато потом, завизжала, как свинья…

– Ещё бы! Если бы мне на голову упал тарантул, я умер бы от страха, не то что завизжал!

– Тебя побили? – неожиданно спросила она.

– Нет, отец немного уши надрал. Но это ничего, «не больно – курица довольна».

– Если бы я знала, не стала бы кричать.

– Ты не виновата, на твоём месте любой бы закричал. Слушай, Наташа, можно я сяду рядом с тобой?

– Не знаю. Парта не моя. Садись, если хочешь.

– Я хочу.

– Ну садись, если Кузьма Васильевич разрешит.

И я пересел к Кильдышевой и просидел с ней рядом до самого окончанияд школы.

Через два дня за Кузьмой Васильевичем после второго урока прибежали, – у его жены случился сердечный приступ. Он конечно сказал, что уроков больше не будет. Все обрадовались (вот поросята!) и пошли домой.

– А ты, Наташка, целых два часа будешь сидеть одна? – спросил я.

– Ну и что? Я уроки сделаю, пока папка придёт.

– Давай, я отнесу тебя домой.

– Ты что! Не надо.

– Почему?

– Потому что я тяжёлая.

– Ты не думай, я сильный. Дотащу за милую душу. Садись мне на закорки.

– Не надо. Я не хочу!

– Зачем же тебе сидеть два часа? Это скучно.

– Ничего не скучно, я привыкла.

– Ладно, сиди пока! Я сейчас.

И я побежал к ней домой. По двору ходил Наташкин дед Иван Иваныч в старой коричневой шапке из искусственного меха. Он был один из немногих, может единственный пчеловод в нашем селе. Я сказал ему, что уроков больше не будет, и Наташку можно забирать.

– Спасибо, что сообщил. Сейчас схожу за ней. Тебя как звать?

– Мишка.

– Молодец, Мишка. Ты, я вижу, добрый мальчик.

– Какой я добрый?! Я в Наташу тарантулом бросил.

– Каким тарантулом? Ты, я вижу, фантазёр!

– Разве она ничего не рассказывала?

– Не рассказывала она ни про каких тарантулов! Откуда в школе тарантулы?!

У Кильдышевой вместо младенческой уже была другая коляска, которую сварил из трубок в совхозной мастерской её отец. На вид она была почти заводской, но тяжелей, и вместо настоящего на ней лежало сидение из тракторной кабины. Я выхватил её у деда из-под носа и бегом покатил перед собой в школу. Дед едва поспевал за мной.

– Карета подана! – крикнул я, вбегая в класс.

Вслед за мной вошёл Наташкин дедушка:

– Ух! Задал ты мне пробежку! Пойдём, Наташка.

Кильдышева просияла. Всё-таки она была рада уйти домой пораньше.

Она подвинулась на край парты, дед наклонился к ней, она обвила его шею, он обнял одной рукой её под мышки, другой взял под коленки и еле выпрямился с ней на руках:

– Тяжёлая ты, Наташка! Скоро я тебя не подниму!

– Ты же знаешь, дедушка, в прошлом году лечащий врач в санатории «Родина» написал, что у меня позвоночник не прощупывается из-за толстого слоя жира, – сказала счастливая Наташка.

– Твой врач не нашёл его, потому что не знал, где он находится, – пробурчал Иван Иванович.

Домой дед катил внучку сам. Я шёл рядом и нёс её портфель.

– Спасибо, Миша, – сказала Кильдышева, когда мы оказались в её дворе.

– Не за что, – ответил я.

– Зайди, паренёк, я тебя мёдом угощу, – предложил дед.

– Нет, нет, я не люблю сладкое, – соврал я и очень довольный пошёл домой.

На следующий день на большой перемене я сказал Наташке: