Александр Телегин – Наташка, я и тарантул (страница 1)

Александр Телегин

Наташка, я и тарантул

Наташка

Наташка Кильдышева была некрасивой девчонкой: рыхлая, толстая, лицо круглое с наметившимся вторым подбородком, глаза узкие, бесцветные, вроде немного заплывшие, а волосы… Чёрт её знает, какие у неё были волосы: то ли пепельные, то ли белёсые, то ли цвета мешковины, а может толчёной дорожной пыли.

Она была моей одноклассницей десять лет, хотя я пошёл в первый класс в нашем селе, а она в Евпатории в санатории «Родина». Наташка лечилась там полгода, вернулась домой в середине февраля и училась дома. Её мама Анна Ивановна относила в школу выполненные дочерью домашние задания, и получала от нашего учителя Кузьмы Васильевича Данилова новые.

Кузьма Васильевич был фронтовиком, воевал на Дальнем Востоке с японскими милитаристами, носил армейские галифе и белые бурки, и всем песням на свете предпочитал «По долинам и по взгорьям». Ему в то время было сорок девять лет, но он был совершенно седой, и лицо у него всё было в морщинах, так что выглядел он на все семьдесят пять.

Я отлично помню, как Кильдышева впервые пришла в наш первый класс. Это было в последней четверти после майских праздников, когда подсохла земля.

Отец привёз её на неуклюжей детской тележке с бортиками фисташкового цвета, никелированными ручками и откидным (а может, подъёмным) верхом. Почему-то я помню эту тележку, хотя с тех пор прошло шестьдесят лет. Уже тогда это была очень старая тележка, и, может быть, Кильдышеву возили в ней, когда она была грудным ребёнком.

Нас – учеников разных классов – набежала целая толпа. Мы молча стояли и пялились на Кильдышеву, которая была ошеломлена столь многолюдным интересом к своей персоне, сидела, по самые уши втянув голову в плечи, и с ужасом озиралась исподлобья, как кот, которого принесли в чужой дом.

На Наташке была ученическая форма: коричневое платье с белыми воротничком и манжетками и чёрный фартук. Две, то ли пепельные, то ли белёсые косички с заплетёнными бантиками, топорщились в разные стороны. впереди неё, будто отдельно, лежали тонкие безжизненные ножки в шерстяных чулочках и маленьких коричневых ботиночках. Когда отец вынул её из тележки и взял на руки, ножки заболтались в воздухе, как верёвочки – Наташка не умела ходить. Отец принёс её в класс, посадил на первую парту, и она так и осталась сидеть, втянув голову, уткнувшись взглядом в какую-то точку на крышке парты.

Никто не решился сесть рядом с ней. Галька Анискина и Лёнька Цыбин, сидевшие здесь до неё, собрали свои манатки и пересели на свободные места, а Кильдышева так и просидела на этой парте одна до четвёртого класса, ни с кем не разговаривая, ни на что не реагируя. Я вслед за всеми делал вид, что не замечаю её – зачем приставать к человеку, если он этого явно не хочет.

Меня в ней удивляло только одно: как ей удавалось целый день не пѝсать. Я пѝсаю перед школой и на большой перемене, а, прибежав домой, делаю это первым делом. А ей хоть бы что – сидит себе все уроки не пѝсавши!

Кузьма Васильевич обращался с ней, как с хрустальной вазой, которую боязно невзначай разбить. Он разговаривал с ней спокойней и мягче, чем с нами, а когда спрашивал урок, смотрел на неё с каким-то напряжением, будто боясь, что она не ответит. Видя, что она знает урок, наш седовласый учитель успокаивался, хвалил её и ставил пятёрки. Я не помню случая, чтобы Наташка не выучила урока. Но если бы даже она не знала ответа, Данилов, несомненно, пришёл бы ей на помощь. Ах, да! Я вспомнил, что однажды она неправильно решила задачу, и Данилов сказал: «Ладно, Наташа, ты решишь эту задачу завтра». Но назавтра он её не спросил.

Так же бережно относились к Кильдышевой все учителя-предметники, когда мы учились в старших классах. Лишь однажды, уже в девятом классе, приехавшая по распределению молоденькая учительница русского языка и литературы, войдя в класс, строго уставилась на Наташку и спросила: «А вы, девушка, почему не встаёте, вам требуется особое приглашение?», на что мы хором и как-то отчаянно закричали, что она не может встать, а учительница сконфузилась и стала извиняться.

У остальных учеников нашего класса с Кузьмой Васильевичем сложились более сложные отношения, чем у него с Кильдышевой. Не то что мы его не любили… Но он был чересчур мягок, мы это воспринимали как слабость и даже между собой звали его пренебрежительно Кузя. К тому же мы были идиотами, и в голову нам приходили самые нелепые идеи.

Самая-самая нелепая нам пришла в третьем классе, который мы, кстати, тоже начали без Наташки, опять лечившейся в Евпатории в санатории «Родина». Она вернулась к нам только перед октябрьскими праздниками.

Тут надо сказать, что школа наша была новой, но строили её будто для школяров времён толстовского Филиппка. В ней не было ни центрального отопления, ни канализации, ни водопровода. И даже уборная располагалась в самом дальнем углу школьного двора, и мы бегали туда и в майскую жару, и в январские холода, утопая то в вязкой чернозёмной грязи, то в убродных сугробах, то обливаясь потом и задыхаясь от тяжёлых миазмов, то подставляя свои нежные юные задницы сибирскому морозу. Сейчас это кажется немыслимо, но тогда, в первой половине шестидесятых годов, это было так и, казалось, не может быть иначе.

Детей в селе было много, и школа работала в две смены. В первом и втором классах мы учились в первую смену, а в третьем и четвёртом – во вторую.

Школьные технички упирались, как савраски: вёдрами носили с колонки питьевую воду, согревали её чуть не своими телами и следили, чтобы в коридоре бачки всегда стояли полными, а в школе было тепло.

В нашем классе сразу за средним рядом парт стояла голландская печь. Перед второй сменой пожилая техничка тётя Клава приносила охапку дров, ведро угля и затапливала её. Мы приходили в уже тёплый класс.

И вот однажды кому-то из нас, кажется, Ваське Сныцареву – законченному лодырю и самому хулиганистому из нас – пришла в башку суперидиотская идея:

– Давайте, закроем вьюшку, Кузя угорит и отпустит нас домой.

Увы, мы не были Хве-ли-пеи-пок-поками, идея показалась нам замечательной, и мы охотно на неё откликнулись. Во время большой перемены пододвинули к печке заднюю парту, Сныцарев, вскарабкавшись на неё, дотянулся до вьюшки и задвинул её в дымоход до упора. В классе запахло угарным газом, мы, естественно, вышли в школьный коридор, а в классе осталась одна Кильдышева.

Перемена кончилась, в класс вошёл Кузьма Васильевич.

– Что-то угаром пахнет, – сказал он и тут же пошёл осматривать печь.

Ну откуда же могло нести угаром, как не от печки?!

Мы замерли в ожидании вожделенных слов, что можно идти домой. Некоторые уже собрали портфели.

– Странно! – сказал между тем учитель. – Ведь на предыдущем уроке не было никакого угара. Ах вот оно что! Наверное, тётя Клава слишком сильно закрыла задвижку. Она приходила?

– Приходила, приходила! – подтвердили мы, да и солгали.

Кузьма Васильевич открыл задвижку в трубе, двери в коридор, форточку на улицу и начал урок.

Кильдышева не проронила ни слова, как будто происходящее её не касалось.

Назавтра мы повторили попытку, не понимая своими дурными головами, что если наш учитель парировал первую, то непременно парирует и вторую – точно такую же. Пришёл Данилов, почуял угарный запах, открыл вьюшку и, не говоря ни слова, пошёл за тётей Клавой. Вскоре он вернулся с ней и спросил, зачем она закрывает вьюшку.

– Я её не закрывала! – сказала взволнованная до возмущения тётя Клава. – Я и в класс-то не заходила. В два часа затопила, и больше меня здесь не было!

– А вчера?

– И вчера не было! Врут они, Кузьма Васильевич! Врут безбожно! Это вон тот их сбивает! Сныцарев! Он всем пакостям зачинщик!

– Я вам верю, – сказал Данилов, – можете идти. Ну-ка, Сныцарев, выйди сюда!

Сныцарев, ссутулившийся как старый дед, пошел к доске. В пятке его валенка чернела дыра, и из неё волочился за ним хвост грязной ваты.

– Если ты, Сныцарев, маешься дурью, мой тебе совет: разбегись как следует и ударься головой о стенку, может дурь из тебя выскочит! А вы! – обратился он к классу. – Во-первых, вы поступили крайне непорядочно, оболгав женщину; во-вторых, вы не маленькие, должны думать и понимать, что делаете. Угарный газ – это сильный яд. Вы вышли из класса, а Наташа осталась дышать им. Вы могли убить её!

Кильдышева, услышав, что её жалеют, тоже пожалела себя, скривила лицо, и закрылась рукой. Но я видел, как она вытерла глаза рукавом, а потом придала лицу прежний непроницаемый вид.

– Как ты себя чувствуешь, Наташа? – спросил участливо Кузьма Васильевич. – Голова не болит?

Кильдышева отрицательно замотала головой.

На самом деле голова у неё болела. После занятий за ней с санками пришёл отец (зимой он возил её на санках). Я видел, что как только они очутились за школьным двором, Кильдышеву стало рвать. Отец всполошился:

– Наташка! Что с тобой?

– Ничего! – ответила она, – Голова сильно болит.

Я пришёл домой и весь вечер думал, что я дурак, и из-за меня Кильдышева чуть не умерла. Мне было жалко её и стыдно за себя.

Тарантул

В четвёртом классе случилась такая история. Стоял сентябрь, было холодно, шли дожди. Играть на переменах в школьном дворе не хотелось, и мы оставались кто в классе, кто в школьном коридоре, по которому носились во всех направлениях с дикими воплями и который одновременно был спортивным залом, где проводились уроки физкультуры.