Александр Телегин – Наташка, я и тарантул (страница 4)

– Не понял! За что тебя презирать?

– За то, что я двуличная обманщица. В школе тихоня, а дома ору как оглашенная и жру сало.

– Я сейчас лопну от смеха! Ты думаешь, что я думаю, что ты питаешься нектаром? Ха-ха-ха! Как пчёлка? Ха-ха-ха! – мне действительно было очень смешно.

– Я думаю, что ты думаешь, – подхватила мой тон Кильдышева, – что я фальшивая лицемерка. Признайся, ты удивился, что я так весело ору. Ты знал меня несчастной тихоней, а я…

– Нового я узнал о тебе только то, что ты живая и умеешь быть весёлой, и мне это очень нравится.

– Всё равно, Миша, не рассказывай никому, как я вопила.

– Да не скажу! Можешь быть уверена!

– Поклянись…. Нет, не надо, я тебе верю.

– Держись, Наташка, сейчас я помчу тебя быстрее ветра!

И мы пустились по наезженной дороге к берегу речки:

– Держись! Смертельный номер! Спуск с высокого, высокого берега!

Я вскочил валенками сзади на полозья, и мы с Наташкой понеслись вниз, только ветер в ушах засвистел. Я тысячу раз съезжал с этого берега и на санках, и на лыжах, и всегда благополучно, но на этот раз санки на что-то наехали, перевернулись, и мы полетели в снег. Я поднял санки, усадил назад облепленную снегом, но смеющуюся от восторга Кильдышеву и посмотрел, на что же мы наехали. Это была огромная железяка с торчавшими во все стороны острыми рогатинами. Санки наехали на неё левой стороной и опрокинулись направо, если бы она попалась нам навстречу по центру, то одна из рогатин непременно прошила бы нас с Кильдышевой насквозь. Я не стал ничего говорить Наташке, которая была просто в восторге от падения:

– Знаешь, Миша, а ведь снег действительно пахнет. А я и не знала.

– Ты никогда не гуляла по снегу зимой?

– Гуляла, конечно! Отец меня иногда катает по селу на санках, чаще всего по воскресениям, да и в школу каждый день езжу, но никогда не замечала, что снег пахнет.

– Это, наверное, потому, что пахнет только свежий снег. Надо гулять во время тихого снегопада.

– Да, Миша. Снег пахнет свежестью и ещё чем-то очень приятным. Я чувствую, но не могу найти слов, чтобы описать.

– Знаешь, Наташка, дядю Гену Кулюкина? У него есть учёная овчарка, даже две овчарки, но у одной сейчас лапа зашиблена. Он запрягает их в санки, и мчится на них, как будто они не собаки, а лошади! Он до того обленился, что даже в магазин за водкой на них ездит. Как-нибудь мы с тобой поедем к нему, я прицеплю к ним твои санки, и они тебя так прокатят, что ты умрёшь от смеха!

– Нет, Миша, я не люблю собак, я их боюсь. Знаешь что…

– Что?

– У тебя есть лыжные палочки?

– Найдём!

– Одолжи их мне.

– Завтра принесу.

– Устроим с тобой гонки на санках с лыжными палочками!

– А где ж я возьму санки? Впрочем, не проблема! Найду!

– Слушай, Миша, расскажи какую-нибудь историю.

– Какую же историю тебе рассказать?

– Ну что тебя интересует.

– Могу рассказать, что Николай Дураков забил сегодня «Воднику» шесть голов.

– А кто такой Николай Дураков?

– Он нападающий свердловского СКА и сборной СССР по хоккею с мячом. А я болею за свердловский СКА.

– У него такая необычная фамилия…

– Это пример, что человек красит фамилию, а не фамилия человека. Нет, лучше я расскажу тебе об Анатолии Шевелёве и Владимире Байдецком.

– А кто они?

– Они были лётчиками и летали на АН-2. Однажды они полетели из какого-то маленького молдавского городка в Кишинёв. А в самолёт сели два бандита. После взлёта они вошли в кабину лётчиков, наставили на них пистолет и нож и приказали лететь в Турцию. Шевелёв и Байдецкий сделали вид, что согласились, а на самом деле привезли их в Кишинёв. Когда бандиты это поняли, страшно разозлились, и хотели их убить. Байдецкому прострелили руку, а Шевелёва ударили ножом в грудь – нож прошёл в двух миллиметрах от сердца. Но лётчики выделывали всякие фигуры высшего пилотажа, и бандиты кувыркались по самолёту, как караси в садке. Короче, самолёт посадили на виноградник, где колхозники собирали виноград. Там бандитов и повязали.

– А лётчики выжили?

– Выжили. Как ты думаешь, ведь они герои?!

– Конечно. Разве в этом может быть сомненье? Ты где это прочитал?

– В журнале «Огонёк». Я бы хотел быть на месте лётчиков.

– Миша, я замёрзла, пойдём домой.

И мы пошли домой. Наташкины родители уже собирались искать нас. Сначала они хотели меня отругать, но за меня вступился Иван Иванович, и меня посадили за стол рядом с Наташкой и напоили чаем с мёдом.

В четвёртом классе

Наташка после этого уже не сидела после уроков, ожидая отца. Когда нас отпускали пораньше, я отправлялся за дедом и санками, и мы вдвоём привозили её домой.

Однажды, в конце зимы, мы с Иваном Ивановичем тащили санки с Наташкой по дороге-туннелю между высокими снеговыми стенами, надвинутыми бульдозерами за зиму.

Дорога была такая узкая, что встречные машины и повозки могли разъехаться, только если одна вжималась в стену и останавливалась, а другая объезжала ей с величайшей осторожностью.

И вот на этой дороге навстречу нам попался бульдозер с поднятой над кабиной лопатой, хотя нет, кажется это называлось погрузчиком. Мы прижались со своими санками к снежной насыпи, а Иван Иванович даже немного вскарабкался на неё. Бульдозер направился прямо на нас. Я потянул санки за верёвку к противоположной стене, бульдозерист повернул нам навстречу. Я в третий раз изменил курс, но и трактор в третий раз изменил направление! Я почувствовал, что тракторист явно хочет прокатиться по нам гусеницами и раздавить нас в лепёшку. Наташка заорала от страха, её дед скатился с насыпи, я бросил верёвку и кинулся навстречу трактору.

Запах солярки, дыма, прыгающая и лязгающая у самого моего носа гусеница; зияющий дверной проём и бессмысленное лицо в дым пьяного старшего Сныцарева! Я заорал дико и страшно. Сныцарев вздрогнул. Трактор остановился не более чем в пяти шагах от санок с Кильдышевой! Лопата висела почти над её головой!

Наташка рыдала, Иван Иванович с лицом белее снега из последних стариковских сил тащил из кабины Сныцарева, чтобы попинать его ногами в мягких чёсанках, а я схватил за верёвку санки и бросился бежать мимо трактора, ничего не видя и не слыша, и очнулся только у дома Кильдышевых. Никогда не рыдал я так, как тогда. И рыдали мы с Наташкой хором.

От этого, а может от чего другого, Наташка заболела, и я пошёл к ней домой со школьными заданиями.

– Знаешь, Миша, когда ты рассказывал про Шевелёва и Байдецкого, что хотел бы оказаться на их месте, я думала, что ты Храбрый заяц из диафильма. Прости меня, ты правда герой.

– Наташка! Вот глупости! Ты, помнится, обещала рассказать мне какую-то тайну, а до сих пор не рассказала.

– Я не хотела рассказывать. Но раз ты спросил, слушай! В тот день, когда вы закрыли вьюшку в первый раз, отец задержался на работе, и я сидела в классе одна. Вдруг вошёл Кузьма Васильевич, и сказал: «Наташа! Скажи мне, кто закрыл вьюшку? Кто это сделал? Я не накажу его, не выдам тебя, не подам вида, что знаю. Мне просто интересно».

– Наташка! Ты ему сказала?!

– Сказала, что Сныцарев. Ты думаешь, что не надо было говорить?

– Не знаю. Ну сказала и сказала. Так тому и быть.

– Я вижу, тебе неприятно, что я так поступила. Мне самой ужасно стыдно. Но что было делать? Кузьма Васильевич спросил, и я не могла не сказать ему правды.

– Наташа, у нас вообще-то так не принято, у нас это называется доносительством.

– А Игорь Дубровицкий в передаче «Ровесники» говорит, что пионер не должен скрывать плохие поступки одноклассников – это ложно понятое чувство товарищества.

– Может, если бы я слушал Дубровицкого, то тоже сказал бы Кузе про Сныцарева. Не переживай, Наташка, я никому не скажу.

– Я сама сказала Сныцареву. Кузьма Васильевич ведь после второго раза не с бухты-барахты вызвал его к доске. Он знал, потому что я ему сказала. Сныцарев догадался, на другой день подошёл ко мне и спросил: «Это ты про меня Кузе сказала?». Я сказала: «Да».

– А он что?

– Буркнул: «Зря!»

– И всё?

– Всё.