Александр Телегин – Наташка, я и тарантул (страница 3)

– В буфет пирожки привезли. Тебе купить?

– Нет, не надо.

– Как это не надо?! Пирожки вкусные, с мясом!

– Не…

– Все едят, а ты будешь смотреть?

– Я не буду смотреть.

– Как всегда будешь тереть пальцем прошлогоднее чернильное пятно на парте?

Я пошёл в буфет и купил нам два пирожка по десять копеек.

– Держи! – сказал я, подавая Наташке пирожок. – Ещё тёплый.

– Зачем? У меня и денег нет.

– Подумаешь, десять копеек! Мой папка сто тридцать рублей получает – можно купить тысячу триста пирожков. Один-то можешь от меня взять.

– Ну спасибо. А десять копеек я тебе завтра отдам.

Она взяла пирожок и, оглянувшись вокруг, стала есть.

– И правда вкусный, – очень тихо сказала она.

– Ещё бы! Моя соседка тётя Люба печёт! Она заведующая столовой, а наша столовая лучшая в районе.

Я это сказал с такой гордостью, будто в том, что наша столовая лучшая в районе, исключительно моя заслуга.

К нам подошёл Васька Сныцарев, уставился на меня и попросил:

– Дай откусить.

Я откусил почти всю начинку и отдал ему кончик пирожка. Васька проглотил его не жуя, как крокодил. Он был вечно голоден, так как в семье его росло много детей, а отец был знаменитым на всё село пьяницей.

– Вася, хочешь? – робко спросила Кильдышева, потому что Сныцарев продолжал стоять, глотая слюнки и глядя ей в рот.

Васька с готовностью кивнул, и Наташка протянула ему свой пирожковый хвостик, который он, конечно, немедленно сожрал.

– Слушай, Наташка, – сказал я. – Почему ты такая робкая? Пирожок ешь, – оглядываешься, не видит ли кто, на переменах молчишь. Ты нас боишься, что ли?

– Нет, я не боюсь, но я ведь не такая, как все. Мне стыдно.

– Чего тебе стыдно? Я вчера по радио слышал стихотворение про лошадь: «Послушайте, лошадь! Чем вы их плоше? Все мы немного лошади, каждый из нас по-своему лошадь!1» Чем ты нас плоше? У тебя ноги не работают, у Сныцарева голова, я вообще дурак.

– Ты не дурак, Миша, – обиделась за меня Кильдышева.

– Как не дурак?! Очень даже дурак! Если бы я не был дураком, не играл бы в хоккей тарантулом, не попал бы им тебе на голову, не дал бы Сныцареву закрыть задвижку. Я ведь видел, как тебя тогда тошнило на дороге.

– Нет, это случайно. Ты не виноват.

– А если бы Кузя отпустил нас домой, ты осталась бы одна и угорела до смерти?

– Не знаю. Может быть и угорела.

– Эх, Наташка, глупая ты!

– Миша, не называй Кузьму Васильевича Кузей, он ведь наш учитель.

– Ладно, не буду.

– Если бы Кузьма Васильевич вас отпустил, он всё равно не оставил бы меня угорать. Он бы вынес меня в четвёртый «Б» или в учительскую. Миша, а хочешь, я расскажу тебе страшную тайну?

– Хочу.

– Нет, сейчас не могу. Потом, когда останемся одни.

– Вот все вы девчонки такие: сначала заинтригуют, а потом оставят в недоумении. Я может ночью не засну от любопытства!

– Миша, смотри, никому не говори, что я собиралась сказать тебе тайну.

– Да ладно, не скажу.

На другой день я опять купил Кильдышевой пирожок, а она протянула мне двадцать копеек.

– Да не возьму я от тебя денег! – возмутился я.

– Тогда я не возьму от тебя пирожок, – сказала она и отодвинула его на мою сторону парты.

– Я всё равно не возьму его назад, – сказал я, отодвигая пирожок Наташке.

– И я не возьму! – упрямилась Кильдышева.

– Тогда я его съем, раз вы не хотите! – сказал вывернувшийся откуда-то Сныцарев и, с ехидной мордой схватив наш пирожок, кинулся наутёк. Я метнулся следом, но не догнал.

– Миша, – сказала Наташка, когда я вернулся после безуспешной погони, – что бы ты сказал, если бы я стала покупать тебе пирожки и не брать деньги?

– С какой стати?

– А мне с какой стати? Каждый должен поступать с другим человеком так, как хотел бы, чтобы поступали с ним, и не поступать, как он не хотел бы…

– Знаешь, в твоих словах что-то есть! Давай, я буду покупать тебе в буфете то же, что и себе, и брать с тебя деньги.

– Спасибо, Миша! На это я согласна.

Наступила зима. Ноябрь перескочил свою половину. Начался чемпионат СССР по хоккею с мячом. Погода была обалденная: тихо, тепло; медленно, огромными хлопьями, похожими на парашюты, спускался с неба снег. Я вспомнил Кильдышеву и пожалел, что она пропускает такую благодать.

Я пошёл к ней домой. Первый раз зайти в чужой дом мне было как-то боязно. Я зашёл тихо, будто крадучись. Хотя зайти должен был как раз, громко постучавшись.

Дверь в комнаты была закрыта, а на кухне у печки возился Иван Иванович.

– Дедушка! – услышал я громкий и весёлый крик Кильдышевой. – Принеси мне кусочек хлеба с салом!

Услышать жизнерадостный крик Наташки с требованием хлеба и сала было для меня также удивительно, как если бы я заглянул в свой пригон, а наша корова крикнула мне навстречу:

– Мишка! Принеси мне воды напиться!

– Натаха! – ответил ей из кухни дед, – к тебе пришёл твой друг.

Наступила тишина, дед провёл меня в комнату. Наташка сидела на диване страшно смущённая. По радио передавали последние известия.

Я совсем оправился от неловкости и сказал:

– Наташка! На улице чудесная погода. Пойдём погуляем. Ты хоть понюхаешь, как снег пахнет.

– И правда, Натаха, пока родители в кино сидят, погуляйте. Погода, действительно, превосходная.

– Я тебя на санках покатаю, – соблазнял я.

И Кильдышева соблазнилась.

Иван Иванович надел на неё пальто, шапку, повязал вокруг шеи шарф, положил на санки старую шубу, мы вдвоём вынесли Наташку из дому, уложили и укутали её ноги, и я со всех ног помчал санки по улице.

Когда я остановился передохнуть, Наташка сказала:

– Миша, ты не презираешь меня?