Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 53)
И вдруг, словно по какому-то внутреннему приказу, поставил на клеенке стола на ребро почти полную пачку «Примы», воровато глянул на закрытую дверь, отступил назад, подпер ее спиной. Примерился, закусив губу, изо всех сил мысленно ударил по пачке — на этот раз не ногой, а кулаком... Не удивился и на этот раз, когда пачку будто ветром сдуло, аж впечаталась в противоположную стену.
Иван поднял пачку, зачем-то пересчитал сигареты. Снова закурил, забыв про чай, подсел к столу с намерением подумать... Но в дежурку ввалились местные мужики — женщины почему-то на этой работе не задерживались. Шум да гвалт, хихоньки да хаханьки, обычные подначки — не до думанья. Всей гурьбой пошли в столовую, а вернулись — снова занялись делом. Так и день прошел.
Вечером перекинулись с соседями в картишки, в «подкидного». Потом Петро Алексеевич ушел ночевать в «сонной» лаборатории, Мишка уселся перед телевизором, а Иван в десятом часу завалился спать.
Проснулся, как привык — в половине пятого.
Погода испортилась. Сыпал колючий мелкий снег, ветер гонял его змейками по асфальту.
Далеко ходить не стал. Свернув на боковую дорожку, примерился к первой же урне, шагов с десяти повалил ее на бок и протащил еще метров пять. Само собой, не руками, а глазами, руки специально держал в карманах. И ногой старался не дергать.
На следующей аллейке приметил далеко впереди еще одну. Посчитал — до нее четыре столба, сотня метров, не меньше. Интересно, получится или нет?.. Получилось. А если бы — километр?.. Ну, здесь-то, в «зоне», не разгуляешься. Все равно, сто метров — это здорово!.. А если ее не толкать, а просто поднять?
К очередной урне за перекрестком он подошел почти вплотную. Повалить-то повалил, а поднять не удавалось. Урна елозила по снегу, переворачивалась с боку на бок, но от земли отрываться не хотела... Видно, что-то не так делал. Но как надо, сообразить не получалось... А тут фонари погасли, значит, утро уже. Могут и увидеть его здесь.
Кружным путем Иван вернулся к коттеджу.
Суббот и воскресений он не любил. Хорошо хоть первую половину дня можно провести в виварии, у живности выходных не бывает, есть-пить всегда хотят. После обеда по субботам желающих возили в поселок — на пятичасовой киносеанс, потом дискотека. А по воскресеньям оставался только телевизор, да посиделки на кухне с соседями.
Но сегодня он никуда не пошел. Весь день с небольшими перерывами для естественных нужд провалялся на кровати у себя в комнате — и думал, думал, думал...
Отец, значит, игрался спичечными коробками, а вот он — бетонными урнами килограммов за сто. Надо бы завтра попробовать еще на чем-нибудь... Интересно, как эта способность у него появилась? Не было, не было — и на тебе! Отец в последнюю минуту передал, или она у них семейная? Про деда или прадеда никто ничего такого не рассказывал... И еще интересно, какая от нее польза может быть? Отцу, например, она никак не пригодилась, разве для фокусов, людей удивлять... Вот если бы не толкать, а притягивать, так это ж цены ей не будет! Приходишь, скажем, в магазин и с полок за спиной продавщицы что угодно возьмешь! Хочешь — продукты, хочешь — любой другой товар... Да так и мешки с комбикормом можно не на горбу таскать, а глазами перебрасывать! Ух, ты, вот это да, вот это здорово!..
И все выходило хорошо и интересно, пока не добрался Иван в своих мыслях до Павла Филипповича и Марата Алексеевича. Вот тут-то стало ему не по себе.
Взяли-то его сюда для изучения, недаром уже почти полгода здесь парят. Поначалу все ночи в «сонной» лаборатории у них проводил, весь проводами опутанный. Одних анализов разных-всяких сколько у него взяли! Потом начали гипнозом что-то выпытывать, что именно, сам-то он, конечно, после сеанса не помнил. Подсовывали спичечные коробки, трубки и шарики разные, подвешенные на нитках под стеклянным колпаком, чтобы он их глазами двигал, раскачивал. Заставляли с проволочными рамками по лесу ходить, ждали, не начнут ли они крутиться. Словом, много чего заставляли делать, да только мало чего получалось. Отца б сюда, коробки да шарики двигать, раскачивать, а он — что?.. Да, а еще несколько раз какими-то лучами голову просвечивали, и каждый раз новыми аппаратами. Даже пару раз в Москву возили, в тамошние клиники.
Пока расписание такое, терпимое: три ночи в неделю он спит в лаборатории, по четвергам гипноз — когда с Павлом Филипповичем, когда с Маратом Алексеевичем. По вторникам и пятницам два часа сидит в «короне Александра Македонского» и плюсами и минусами отвечает на разные дурацкие вопросы в карточках — тестирование по-ихнему. В среду, уже в «шапке Мономаха» читает вслух разные тексты — от сих до сих, — а лаборанты Акимушкина записывают его биотоки: ЭЭГ называется. По утрам в понедельник идет сдавать кровь на анализ... Вот и все. Нетяжело, но муторно. Надоело.
Все это над ним проделывают, когда он ничегошеньки не может. А что теперь, если он урны начал ворочать, словно сигаретные пачки? Что придумают?..
Вдруг перед глазами Ивана встали те собачки, которых привозили на каталках в третий корпус из разных лабораторий после операций, и которых надо было выхаживать и залечивать. Все с бритыми головами. У одних гребенка тоненьких электродов, закрытых специальной шапочкой, у других из башки торчит два-три провода, зато толстых, почти в полпальца, у третьих вообще вместо черепка металлическая пластинка на болтах... А если его, Ивана, да так же, как собачек?.. Ух, аж дыхание перехватило... Нет, конечно, ничего такого про людей он здесь не слышал и не видел, ну а вдруг? Потом поздно будет назад-то пятками... Да нет, нет, конечно, нет, просто глупость какая-то в голову лезет.
Но на всякий случай пока Марату Алексеевичу ничего говорить не надо. И Павлу Филипповичу тоже... А вдруг он сам узнает?
Иван даже поежился, представив глаза Павла Филипповича. Вроде бы самые обыкновенные, но как сядешь перед ним, а он как посмотрит на тебя внимательно-внимательно... ох, даже сейчас мурашки по спине... И проникают, кажется, эти глаза до самых что ни на есть потрохов, всего насквозь просвечивают. Так что, суетиться не стоит. Он и сам все узнает... Первую-то урну Иван сковырнул вчера. Вторую и остальные — сегодня. По идее, в этот четверг его будет гипнотизировать Марат Алексеевич. Еще четыре дня до гипноза. Ну, он-то может ничего и не узнать... Так то ж Марат! А вот Павел-то Филиппович узнает непременно. Это уж как пить дать! Его не проведешь, даже не пытайся.
...Много чего думал-передумал Иван, и незаметно для себя, уже под вечер, уснул поверх покрывала, не раздеваясь.
Утром его растолкал Мишка — ведь за всеми этими делами он совсем забыл о лыжном походе, к которому готовились всю неделю.
На лыжах Иван ходить умел, да и любил это дело. Ну как же, в прошлом чемпион школы, на районных соревнованиях призовые места брал.
Желающих набралось человек десять, тоже неслабые лыжники. Так что пришлось попотеть, чтобы поддержать марку. Размялся хорошо, а то как конь застоявшийся... Взяли с собой консервы, воду, устроили два больших привала — с костерком, с хорошим отдыхом... Вернулись поздно.
Спал ночью без задних ног, чуть на работу не опоздал — так наломался с отвычки.
День прошел нормально, бездумно и даже весело. Как-то не до урн было. Вечерничали как обычно на кухне — за ужином и чаем.
Мишка не выдержал, похвастал:
— А я, мужики, уже не только трансформаторную будку чую, я уже проследил, куда от нее кабель идет. Во как! А он два метра под землей... А потом, Марат говорил, меня на нефть натаскивать будут. В геологи пойду, во как!
— Подумаешь, нефть! — как всегда у Петра Алексеевича нашлось, что сказать поперек. — Нефть — ерунда, ты попробуй воду почуять или руду какую.
По своей Курганской области он был известен как лучший колодезный мастер, чем немало гордился. Любил рассказывать, как лет пять назад с ореховым прутком исходил все окрестности обкомовской госдачи-резиденции, но нашел-таки воду. «Три метра всего прокопал — и родник забил! Вода не простая, лечебная. Теперь на том месте сауна стоит, с бассейном, важные люди там парятся. А мне за это полтыщи отвалили, да еще и продуктами дали!»
Раньше Иван слушал, завидовал. Он-то чего может? Отец — тот мог. А он?.. Из жалости его здесь, что ли держат, или по какой другой причине?
Сейчас можно было бы тоже похвастать, ведь есть чем! Но удержал себя за язык, от греха-то подальше. Уж больно необычно все, как бы чего не вышло... Похвалиться успеется. Тем более, Петро Алексеевич сходил к себе в комнату за гармошкой.
Вообще-то, Петро Алексеевич был так себе мужик, в каждой бочке затычка. Всюду нос совал, все ему, словно пионеру, интересно, все надо знать. Одно мирило с ним Ивана — пел Петро Алексеевич замечательно. Иногда на него накатывало, он доставал гармонику, долго прилаживался и начинал: «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту...»
Голос у него высокий, чистый и ясный, прямо по-мальчишески. Пел он негромко, душевно. От него Иван услышал и «Журавли улетели», и «Ванинский порт», и «По тундре», и «Девушка из Нагасаки»... Странные какие-то песни. Таких у них в деревне не пели, а в армии уж тем более.
Но окончательно покорил его Петро Алексеевич, когда, склонившись щекой к мехам и прикрыв глаза, проникновенно запел: