Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 55)

Время шло, ничего не менялось. На мониторе зеленая электронная змейка, отсчитывая секунды, так и тянулась на нулевом уровне...

И вдруг — взрыв.

Баринов почувствовал, как по лицу, по открытым рукам хлестануло словно песком. Акимушкина и Ивана, стоявших в метре от прибора, отбросило в разные стороны, и они, согнувшись в нелепых позах, застыли, прижав ладони к лицам.

Баринов проморгался — очки, похоже, защитили — машинально стряхнул стеклянные крупинки с воротника рубашки, с лацканов пиджака.

Колпак исчез.

Лаборанты уже подбежали, подхватили под руки Акимушкина и Ивана, потащили в угол. Старший группы, держа в руке рацию, подскочил к Баринову.

— Глаза целы, Павел Филиппович? Как вы?

— Да-да, все в порядке, — приходя в себя, он тряхнул головой. С волос посыпалось стеклянное крошево. — Быстро — врача! Что там у них?

— Да, похоже, пострадали не сильно, открытых травм нет. — Старший, Баринов не мог вспомнить, как его звать, вроде бы Леонид, оглянулся на Акимушкина и Ивана. Лаборанты уложили одного на диван, второго на кушетку рядом, хлопотали над ними. — Врача уже вызвали. — После паузы спросил: — Что это было, Павел Филиппович?

— Это? — Баринов нервно усмехнулся. — Это была самонадеянность и откровенная глупость. Потому что торопливость, как известно, полезна лишь при ловле блох... В общем, так. Леонид, да?.. Вызови мне сюда немедленно Арзыбова. Ну и Долгополова. Машину с носилками или каталкой.

— Слушаюсь! — Леонид подтянулся, ни следа удивления на лице. Видимо, истинная диспозиция среди начальственного состава для него секретом не была.

— Да, и еще! — спохватился Баринов. — Пусть отгородят ширмой место взрыва и уберут осколки с пола. Больше ничего не трогать.

В очередной раз Баринов наблюдал четкость и слаженность работы персонала в экстремальной ситуации. Чья в том заслуга — Банника, Долгополова, Арзыбова — неважно, скорее всего, всех троих. Но четкость и слаженность налицо.

Минуты не прошло, в лабораторию почти вбежала врач Надежда Сергеевна, за ней медсестра с чемоданчиком — а это уже Марат строго следовал инструкции: при «острых» экспериментах медицинская бригада должна быть рядом и наготове.

Баринов махнул рукой в сторону дальнего угла, но Надежда Сергеевна сама все поняла с полу-взгляда. Быстро осмотрела Ивана, улыбнулась ему, что-то сказала, ободряюще похлопав по руке. Оглянулась на Баринова, разрешающе кивнула и перешла к Акимушкину.

Баринов склонился над Иваном.

— Как себя чувствуешь, Ваня? Все в порядке?

— Что случилось, Павел Филиппович? — слабым голосом спросил Иван и попытался приподняться. — Я что-то напортачил, да?

— Нет-нет, ты ни в чем не виноват, — Баринов мягким нажимом заставил его снова лечь. — Несчастный случай. Лопнул колпак, ну, словно электрическая лампочка. Там же внутри вакуум. Ты тут не причем. У тебя легкое сотрясение мозга, надо отдохнуть. Сейчас уколют снотворное. Отлежишься пару дней, потом поговорим, хорошо?

Он отступил на шаг, сделал знак медсестре, уже державшей шприц наготове.

Специалистам мешать нельзя.

Баринов отошел к окну, придвинул стул, сел. Отсюда видно, что Иван уже безмятежно спит — ну и, слава богу! — а медсестра обрабатывает ранки и ссадины на его лице и руках. Вот с Маратом, похоже, не все так ладно, осмотр затянулся... Ого, в ход пошли пинцеты, зажимы... вот и тампоны, бинты... Баринов удержал себя на месте, не его дело — вмешиваться.

Наконец Надежда Сергеевна поднялась со стула, что-то сказала медсестре и направилась к Баринову. Он встретил ее стоя.

— С Сивохо все в порядке, — с ходу успокоила она и улыбнулась. — Просто перепугался парень сильно, даже обмочился. Травмы точечные, поверхностные, через два-три дней заживут. А вот с Маратом серьезнее, — она посуровела лицом. — Сквозное ранение левого верхнего века с поверхностным поражением роговицы, контузия глазного яблока. Необходима госпитализация.

Баринов кивнул.

— Понятно, Надежда Сергеевна. Поговорить с ним можно?

— Разумеется — пока организуем отправку. Кстати, вам тоже досталось, Павел Филиппович: кровь на щеке и на лбу.

— Ладно, это потом, — отмахнулся Баринов, подошел к Акимушкину, сел в изголовье. — Ну, как ты?

— Да я ничего, глаз вот только. — Он поднес руку к повязке, коснулся пальцами тампона. Три-четыре ранки на лице были смазаны зеленкой, еще две заклеены пластырем. — Но Надежда Сергеевна уверяет, что обойдется... А Иван как? И вообще, что произошло, Павел Филиппович?

— Моя вина, Марат, — Баринов снял очки, сильно потер ладонями лицо, словно массируя. — Не учел, что Сивохо смотрит, но не видит. Он смотрел на датчик, а видел стеклянный колпак. И естественно, воздействовал на него — пока тот не лопнул.

— Да как же так... — Марат выглядел обескураженным. — Это ж кварцевое, особо прочное стекло. Оно же до полутора сотен атмосфер выдерживает!

— Значит, Иван выдал больше. Хорошо хоть безосколочное. В смысле — без острых осколков... Ладно, быстрее поправляйся, работы выше крыши. А я пока нашим пациентом займусь, надо его понадежнее определить.

— В смысле — спрятать?

Молодец Марат, в правильном направлении мыслит. Акценты надо сразу расставить, причем, по возможности, все.

— Именно так, Марат Алексеевич. Если бы ты вдруг научился из пальца стрелять, я бы первым настаивал на твоей изоляции. А Иван, в отличие от тебя, парень неуравновешенный и неадекватный, со склонностью к психозам... Да что я тебе рассказываю?

Марата вывезли в кресле-каталке, спящего Ивана вынесли на носилках, погрузили в машины. Первого в Москву, в клинику, второго — в знакомый Баринову по приснопамятным дням бокс-изолятор.

В соседней комнате ожидали Долгополов с Арзыбовым.

Баринов вошел, сел в приготовленное кресло, присмотрелся. Они дисциплинировано молчали, не лезли с расспросами: Арзыбов со скучающе-деловым выражением лица, Долгополов — деловито-заинтересованным.

Ладно. Если не удается дело замять, «замотать» или спустить на тормозах, надо, как минимум, его публично инициировать, как максимум — возглавить. Старая, проверенная бюрократическая практика.

— Значит, так, товарищи. На сегодняшний момент ситуация складывается следующим образом. Обследование пациента Сивохо и соответствующие эксперименты позволили выявить у него ярко выраженную способность к телекинезу. Первым ее проявление обнаружил Роман Глебович, — полупоклон в сторону Арзыбова. — Поваленные урны действительно его дела. Столб — пока не знаю, слишком неожиданно прервался эксперимент. Сейчас подойдут наши физики-электронщики во главе с Никулиным, постараемся восстановить полную картину обстоятельств взрыва... А поскольку эксперимент, как считаю, перешел в «острую» фазу, видимо вам, Валерий Иванович, стоит проинформировать инстанции. Далее, при содействии Романа Глебовича обеспечьте, пожалуйста, строгую изоляцию пациента под безусловном и неотрывным наблюдением... Ну, а там посмотрим.

— Нельзя ли подробнее, Павел Филиппович? — Голос Долгополова был сух и официален, даже, пожалуй, скрипуч. — Не зная обстоятельств, докладывать наверх я не могу.

— Извините, Валерий Иванович, подробнее я сам пока не знаю. Но последствия трудно предсказуемы, на это могу дать гарантию.

— Понятно, Павел Филиппович! — Для Арзыбова напротив, все было ясно, свою роль в подобных делах он понимал однозначно. — Необходимые меры примем незамедлительно. Конкретно — доложу в конце дня. Разрешите идти?

Баринов проводил его взглядом, повернулся к Долгополову. Ничего не попишешь, придется уважить директора НИИ более или менее связным рассказом. А потом пригласить на осмотр места взрыва. Ввести, так сказать, в состав первичной комиссии.

А уж что и под каким соусом он будет докладывать наверх — это как ему самому удобнее и привычнее.

Глава 13

1

Охранник бесшумно поднялся из кресла, заложив пальцем книгу. Коротким жестом Баринов его остановил, от порога внимательно оглядел комнату.

Бокс-изолятор выглядел по другому, нежели в августе восемьдесят пятого... Да, полтора года назад.

Или это не тот? Или Долгополов с Арзыбовым расстарались, переоборудовали по требованию дня?.. Да так ли важно! Главное, чтобы Ивану здесь было не в пример, чем в свое время самому Баринову.

Итак, добавлена вторая лежанка, второй стол, тумбочка с телевизором. Появились два кресла, две табуретки, на подоконнике — стопка книг и газет, шахматная доска... Похоже, конечно, на больничную палату, но все равно больше смахивает на комфортабельную камеру. Даже дверь в санузел снята с петель, все на виду.

Нет-нет, в такой стерильно-тюремной обстановке нормальному человеку существовать совершенно немыслимо. Его ошибка. Когда вчера вечером обсуждали с Арзыбовым условия содержания пациента, это обстоятельство он как-то упустил. Значит, надо исправлять. Иначе вгоним Ивана в такую депрессию, что никому мало не станет. Что воспоследует — ясно даже ежу.

Пациент лежал лицом к стене, то ли спал-дремал, то ли уже плавно переползал на ту сторону.

Подать, значит, исключительно как паллиатив: мол, это больница, а через день-другой переведем тебя, брат Иван, в человеческое жилище...

Он подошел, тронул лежащего за плечо. Иван нехотя повернулся, увидел, кто пришел, попытался сесть.

Баринов удержал его, свободной рукой придвинул табуретку. Спросил негромко: