Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 54)
И каждый раз потом, как слышал, глаза становились мокрыми, и Иван отворачивался к темному окошку.
Мишка слушал тоже с интересом, правда, скептически ухмыляясь. Однажды даже заметил: «Чего это ты, Алексеевич, всё блатные песенки поешь? Репертуарчик какой-то не наш, не современный».
Перебирая аккорды, Петро Алексеевич сказал:
— Это, парень, песни народные. Их люди про свою жизнь непутевую сложили.
— Ага, ага! — засмеялся Мишка. — Знаем, знаем — русские-народные, блатные-хороводные!.. Правда, Ванька?
На что Петро Алексеевич перестал играть и ответил серьезно и обстоятельно:
— Народ — он ведь разный бывает, особенно у нас в России. Ты вот с Ванькой, скажем, один народ, кто в начальственных кабинетах сидит — другой, Павел Филиппович с Маратом Алексеевичем — третий... А блатные песни — это «Мурка», да «Гоп со смыком», да другие в том же духе. Ну а ваши твисты и буги-вуги современные, если хотите, сами пойте. Они такие же, как вы — пустые, словно выгнившее дерево. Ни смысла в них, ни души, одно сотрясение воздуха.
Но сегодня что-то не заладился вечер. Спел он две песни, отложил гармошку, включил телевизор. Видно был не в духе.
Мишка налил себе свежего чаю, подсел к Ивану. Спросил негромко, опасливо:
— Вань, а Вань! А правда, что ваш Артур мозги у крыс вырезает, а потом сшивает их вместе?
— Это зачем так? — Петро Алексеевич услышал, повернулся к ним. — Зачем сшивать-то?
— А ты у Ваньки спроси. Болтают, будто получится тогда супермозг, вроде ЭВМ. Любую задачку сможет решить, на любой вопрос ответить. И никакой перестройки тогда не надо, все наперед будем знать... Правда, Вань?
Иван как-то на тот счет не задумывался, в этом смысле и ответил. А Мишка не унимался.
— А я так думаю, что получится такой вот крысиный король. Засядет где-нибудь в укромном местечке и начнет своим крысятам мысленно приказы разные отдавать, и все ему будут подчиняться. Он и на людей сможет действовать. Кто послабже да пожиже — тоже к нему в услужение попадет.
4
— Ну что, Николай, приступим? — Баринов сел в кресло напротив. — Но сначала просто поговорим «за жизнь».
Иван заерзал, кашлянул, исподлобья глянул на Баринова.
— Я, это... Иван я, не Николай.
Ах, дьявол!.. Баринов чуть было не выругался вслух. Черт, какая досадная оговорка! И главное — он покосился на телекамеру — во время эксперимента, под запись! Кто понимает, она о многом скажет... Вот оплошал, так оплошал. Ах, как непростительно!
Как говорится, не плюй в колодец: вылетит — не поймаешь.
Ладно, едем дальше.
— Извини, конечно же, Иван! Я оговорился, извини. Так как жизнь молодая, Иван Платонович?
— Да вроде бы ничего, — Иван пожал плечами, суетливо и нервно потер ладони, отводя глаза. — Все хорошо, Павел Филиппович.
— Не обижают?
— Никак нет. — Он опять потер ладони, словно вытирая выступившую влагу, и решился: — Скучно только. Мне бы домой, Павел Филиппович, а? Мамка в каждом письме беспокоится, успею к весне-то... Огороды копать надо, картошку садить...
— Да-да-а, — протянул Баринов, сочувственно покивал головой. Действительно, заскучал, видимо, парень, застоялся. — Для молодых у нас, к сожалению, развлечений маловато. От скуки, наверно, ты и урны валять принялся, не правда ли?
Иван словно окаменел, и лицо его приняло какое-то виновато-ожесточенное выражение, даже зубы стиснул.
А Баринов продолжал, негромко, как бы понимающе и почти ласково:
— Упрекать тебя за это, тем более наказывать никто не собирается. Наоборот, за демонстрацию этого явления даже поощрим — премией в размере трех окладов. Ты ведь денег себе почти не оставляешь, матери отсылаешь, так?
Ответа пока Баринов не ждал. Сейчас, когда главное уже сказано, надо обильными и многословными речами заморочить голову, привести парня в норму, заставить воспринять внезапно открывшиеся способности как должное и обыденное, а действия не хулиганскими и вредительскими, а пустяковиной, шуткой, так сказать, лихим, но легким озорством...
— Просто я тебя попрошу, постарайся на будущее соразмерять свои действия с окружающей обстановкой. В лаборатории, под нашим наблюдением и контролем — пожалуйста, ради бога, покажешь все, на что способен. А при посторонних, или просто для собственного удовольствия — воздержись, пожалуйста. Хорошо, Иван? Договорились?.. Это ведь, Ваня, опасно не только для окружающих, в первую очередь для тебя самого. Ну, как граната в руках молодого, необученного бойца. В армии же служил, знаешь. Ты пока свои силы соизмерять не научился, но это дело наживное. Проведем исследования, изучим это явление — тогда и подумаем, как его можно применять без вреда, но с пользой... Ты меня понял?
Иван послушно кивнул.
Ну вот. А теперь направим его мысли в другую сторону.
Баринов достал из кармана пачку «Кента», установил торцом на краю журнального столика.
— Ну-ка, Ваня, покажи класс! — бодро сказал он. — Тихонечко, вполсилы.
Иван исподлобья глянул на Баринова, перевел глаза на сигареты. Не меняя позы и выражения лица, как-то одномоментно поджался, напрягся всеми мышцами и сразу расслабился.
В тот же миг пачка исчезла. Вот только что была — и нет ее. Испарилась. Только двойной шлепок раздался за спиной. И Иван смотрел теперь в пространство, мимо Баринова.
Баринов повернулся, проследил его взгляд. У стены лаборатории на темном линолеуме, метрах в четырех, лежала бело-голубая сигаретная пачка.
Баринов неторопливо поднялся, подошел к ней, поднял. Картонный угол вмят, видимо, от удара о стену. Именно о стену. Первичный удар пришелся, естественно, на лицевую сторону пачки, а она-то целёхонька.
Так-так-так... Ситуация...
Как бы не понадобился сейчас Арзыбов со своими
Значит, так: сожителей Ивана отселить, заменить
Далее, вернее, перво-наперво, внушить этому Ивану Платоновичу, что он отныне перешел в категорию весьма важных персон, крайне ценных для науки, а все это делается ради его же собственной безопасности... Шпионских страстей, что ли, подпустить? Мол, враг не дремлет, то да сё, выкрадут или еще что... Может сработать... Ладно, это тоже на откуп
А ему, Баринову, и его гвардии — работать, работать, и работать. Обшарить Ванькины мозги до последнего закуточка, не останавливаясь ни перед чем. Химия, гипноз, индикатор биополя, томография, рентген, все мыслимые и немыслимые анализы... Ни перед чем, исключая, естественно, физическое вмешательство. Чтобы с головы у парня волос не упал.
— Молодец, Иван! — Баринов снова занял кресло напротив. — Ну вот, наконец-то и у тебя прорезалось. Долго мы ждали — дождались. Молодец!.. У отца перенял или это у вас наследственное? А, Ваня?
— Н-не знаю, — выдавил из себя Иван и какими-то затравленными, замученными глазами посмотрел на Баринова. — Недавно оно появилось.
— Ладно, об этом мы потом поговорим, время будет. А сейчас, знаешь что, испытаем-ка мы тебя на полную катушку. — Баринов сделал вид, словно эта мысль только что пришла в голову. — Ты электронные весы видел?.. Нет? А вот сейчас посмотришь, и себя проверишь, и нам покажешь. Поднимайся, Ваня, пошли!
Он заставил Ивана встать, и повел его, придерживая за локоть — мимо ошарашенных Акимушкина и лаборанта, в коридор, вниз по лестнице, в ту лабораторию, где Банник некогда демонстрировал ему свою силу телекинеза. По пути что-то говорил, что-то простое, обыденное — лишь бы не молчать. Большой ли у них огород, что пишет мать, как уживается Иван с соседями по коттеджу, где он научился так здорово ходить на лыжах... еще о чем-то.
Акимушкин, лаборанты и те двое специалистов-силовиков поспешали следом, мало что понимая, но и не решаясь спросить.
В лаборатории он коротко приказал включить аппаратуру, а на это время увлек Ивана в дальний угол, усадил на диван.
— Значит, так, Иван. Вон под тем стеклянным колпаком находится пластмассовая пластинка размером с книгу, она как чашка весов. По моей команде ты взглядом надавишь на нее посильнее, ну, как сможешь. Запомни: надавишь, а не ударишь. Сможешь?
— Как скажете, Павел Филиппович, — послушно кивнул Иван. — Я попробую.
Судя по виду, удалось снять то напряжение, в которое он впал почти с начала беседы. Успокоился парень, похоже, поверил, что за художества с урнами действительно ничего не будет. И премию, может, на самом деле выпишут. А там, глядишь, и домой отпустят...
Легонько подталкивая, Акимушкин подвел Ивана к прибору. Вполголоса объяснил — вот, мол, под этим стеклянным колпаком чашка весов. Да-да, светло-серенькая. Вот на нее и будешь давить — сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее. Ну, как получится.
Иван слушал внимательно, кивал. Оглянулся на Баринова. Тот стоял поодаль, старался не упустить ни малейшей детали. На вопросительный взгляд Ивана он одобрительно улыбнулся, тоже кивнул.
Иван повернулся к колпаку, расправил плечи, даже как будто набрал воздуха в грудь, и уперся взглядом в пластину-датчик.