Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 52)
Ну да, люди, конечно, вокруг неплохие, слова худого не скажут. И с соседями по коттеджу повезло.
И все же, и все же... Все вокруг словно кричит — чужой ты здесь, Ванька, гость ты временный, из прихоти чьей-то пригретый. Минет в тебе нужда — дадут под зад коленом, уползешь обратно в свое стойло. А сами останутся в чистоте и порядке...
С досады по давнишней, еще школьной привычке Иван пнул, что попало под ногу. На этот раз попала фигурная балясина, аж хрустнула. Слава богу, не сломалась. Сбежал с крыльца на бетонную плитку дорожки, на аллейке снова огляделся.
Куда идти?
За полгода вся «зона» исхожена вдоль поперек. И по асфальту, и по гравийным дорожкам, и по земле. От забора до забора, от «вертухая» на проходной до «вертухая» при «колючке» и шлагбауме...
Пошел направо, загребая тяжелыми теплыми ботинками, шаркая подошвами по асфальту.
Миновал соседний коттедж, покосился на темные окна.
Третьего дня здесь поселилась целая семья — молодой мужик с женой и двумя детьми, и женщина в годах, наверное, мамаша кого-то из них. Похоже, надолго — с чемоданами, сумками, авоськами... Тоже на обследование, что ли? Интересно, из кого кишки-то тянуть будут, кому мозги просвечивать, или всем пятерым?..
А Зойку Чаусову из двадцатого позавчера домой отправили... Каждому встречному поперечному хвалилась, что пальцами читать может. Ни хрена она не может, целый месяц всех дурила, через повязку подсматривала. А как надели на башку черный мешок с дыркой для рта, чтобы дышать, так сразу читать перестала. Теперь пусть у себя в Кривом Роге желающим мозги пудрит...
На перекрестке потоптался, пнул пару раз высокий бурт из плотного слежавшегося снега, повернул направо, чтобы ветер дул в лицо.
Домой бы сейчас, да на ферму.
Чтобы «Спидола», подвешенная в кабине, орала что-нибудь, перекрывая рев движка, сизый выхлоп свивался бы спиралью над ямой, а послушный «Белорус» подцеплял ковшом прихваченный ночным морозцем силос и перекидывал в тележку другого трактора. Заполнится тележка — Иван отвезет ее в кормораздаточную, перецепит другую, разгруженную, отправится за новой порцией... Ферма большая, накормить поголовье непросто.
Вольно там дышится, славно, почти как сейчас...
А потом соберется весь коллектив за тяжелым досчатым столом в теплой бендежке. Повариха Власьевна разольет по мискам дымящийся борщ, отец плеснет в составленные гурьбой стаканы до половины прозрачной «гэдээровки» — «Гоним Дома Родную»... И разойдутся после обеда по укромным уголкам соснуть часок-другой...
В тот день он устроился на своем законном месте — в закутке на выходе кормораздаточного цеха. Притащил дополнительно еще добрую охапку соломы, от осенней прохлады и мух с головой укрылся старым байковым одеялом — тепло и покойно... А проснулся от истерических, почти нечленораздельных воплей заведующей фермой Надежды Ивановны, от крика телятницы Лариски: «Дядя Платон! Дядя Платон! Чего с тобой? Эй, очнись!», от баса хромоногого сторожа деда Василия — «Чего орете, дуры? «Скорую», «Скорую» вызывай!.. Ох, и дуры бабы!»...
Тяжело дыша, Иван остановился посредине пустынной аллеи.
Не хотел, но вспоминал — как с туманной со сна головой побежал на крики, как увидел лежащего перед открытым электрощитом на кирпичном полу отца, вернее, его раскинутые ноги в линялом трико и тряпичных тапочках — остальное заслоняла спина стоящей на коленях Лариски... Он подбежал, откинул ее в сторону, сам упал на колени.
Отец еле слышно хрипел, губы посинели и подрагивали, нос заострился еще больше. Иван, как учили в армии, повернул ему голову набок, крепко прижался губами к губам, сильно вдохнул, выбирая из него весь воздух, потом выдохнул — повторил это раз, другой, третий... Переводя дух, прижался лбом к щеке и почувствовал, что отец одномоментно как-то обмяк, расслабился всеми мышцами, словно вдавился в запорошенный соломой пол.
Кто-то несильно потряс его за плечо.
Он забрал с раскрывшейся отцовской ладони наборную отвертку, поднялся на ноги, машинально сунул ее в карман.
— Ой, Ваня, беда-то какая! — Надежда Ивановна, всхлипывая, вытирала платком лицо. — Я до «Скорой» дозвонилась, обещали приехать...
Иван невидяще посмотрел на нее, повернулся к сторожу.
— Дед, помоги...
Дед Василий понимающе кивнул. Кряхтя, взялся за ноги, Иван ухватился за отцову куртку на боках. Тесным коридором отнесли в бендежку, уложили на продавленный топчан.
Иван придвинул стул, сел в изголовье.
В открытую дверь заглядывали поодиночке, по двое-трое, но в комнату не входили. Лица возбужденные, испуганно-любопытные. Шушукались, всхлипывали, вполголоса причитали.
Донеслось негромкое:
— Эх, надо было сразу в землю закопать, чтобы электричество вышло. Может, оклемался бы.
— Ты чего болтаешь, Василий! — сорвалась на визгливые ноты Надежда Ивановна. — Это чего же, живого... — она осеклась, продолжила вполголоса: — Это чего же, человека — и в землю?
— Да не до конца, тетеря! Головой-то наружу, чтобы дышал. Заземлить надо, вон, как радио заземляют.
Иван так и сидел, уставившись в стену, курил сигарету за сигаретой, стряхивая пепел на пол и растирая тут же сапогом окурки, пока в дверном проеме не показалась в белом халате пожилая фельдшерица Настасья Игнатьевна. Он суетливо поднялся, уступая место, но садиться она не стала. Сходу склонилась над отцом, оценивающе оглядела с головы до ног, тронула запястье, большими пальцами оттянула веки... Потом раскрытой ладонью провела ему по лицу — сверху вниз.
Повернулась к Ивану.
— Ты вот что, Ваня... Ты парень взрослый, должен соображать. Матери сам скажи, а я к вечеру тоже зайду.
Комната тут же наполнилась народом, санитар Венька и незнакомый водитель внесли носилки, стали перекладывать отца на них.
— Расступись! Дорогу дай! — Дед Василий и здесь принялся командовать.
Шум шагов и голоса стихли. Иван выглянул в коридор — никого.
Он прошел в соседнюю комнату — без окон, вроде чулана — где в куче соломы доярки прятали для себя после вечерней дойки молоко в стеклянных четвертях. Здесь было и темно, и тихо. Подстелив охапку, он сел в дальнем углу прямо на пол, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.
...Иван тряхнул головой, недоуменно огляделся: вот ведь как, с фермы — и сразу на эту пустынную аллею, чернеющую среди заснеженного парка...
На душе было так гадко, так скверно и тоскливо, что, не сходя с места, он изо всех сил пнул первое, на чем остановился взгляд — массивную бетонную урну по другую сторону аллейки. Собственно, не совсем пнул, до урны-то шагов пять-шесть, а мысленно изо всех сил двинул ее в бок, даже слегка помог себе правой ногой, шаркнув по асфальту.
И без всякого удивления проследил, как она дрогнула, словно от настоящего удара, и, выдираясь из сугроба, отлетела вглубь кустов, оставив след на снежной целине. Только подумал: «Вот это да! Ни фига себе!..» Лишь через какое-то время сообразил, что он-то до урны даже не дотрагивался, он только ногой чуть дернул в ее направлении в тот момент, как упулясь в нее, изо всех сил представил, что пнул...
Вот когда он испугался, аж в животе заурчало, и стало в нем пусто и холодно. Зазыркал глазами туда-сюда, кинулся было вернуть урну на место, да вовремя сообразил, что выдаст себя следами на снегу — по головке-то не погладят за такое хулиганство... Постоял, потоптался у снеговой кромки, еще раз огляделся. И повернул поспешно домой, к себе, от греха подальше. Не пойман — не вор, пойдите, докажите!
Не прошло и часа с начала рабочего дня, как на него обратил внимание сам Артур Адамович Суви, заведующий лабораторией.
— Что-то ты, Иван, по-моему, сегодня не в своей тарелке. Заболел? Случилось что?
Иван и сам чувствовал, что что-то с ним не то и не так. Уронил бокс со стерильным инструментом, перепутал клетки с крысами, пару раз ответил кому-то невпопад... Видно, утреннее происшествие здорово вышибло из колеи. Перед глазами так и стояло — летит урна вверх тормашками, пропахивает борозду в снегу, ломая ветки...
— Простыл, наверное, Артур Адамович. Голова что-то, — выдавил он еле-еле.
— Ну, так дуй домой, отлежись, завтра как раз суббота. Инфлюэнции нам только не хватает, — Суви махнул рукой в сторону двери.
«Домой», в коттедж, Иван не пошел — что там делать? Среди дня по телевизору что интересное разве покажут, а книжку, которую Марат Алексеевич дал, вчера вечером уже немного читал... И он направился в третий корпус.
Основная часть собак, кроликов, крыс и другой живности содержалась в главном виварии, на отшибе, а в подвале третьего лабораторного корпуса животных выдерживали на карантине, готовили к экспериментам, потом выхаживали выживших. Рабочих рук вечно не хватало, Ивану всегда были рады.
Покормили собачек и крыс, Иван остался чистить клетки. В дальние помещения он ходить не любил. Там в громадных стеклянных ящиках под яркими лампами грелись на камнях и бревнышках, плавали в бетонированных баклушках разные гады — жабы, лягушки, тритоны, черепахи... А к ним у Ивана с детства осталась какая-то отстраненная брезгливость и опаска.
Собачек сегодня оказалось мало, послеоперационных вообще ни одной. Управился быстро. Неторопливо, вразвалочку прошел в дежурку попить чайку перед обедом. Пока грелся электрический чайник, Иван выкурил сигарету — здесь позволялось.