Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 51)
Внимательно осмотрев, даже ощупав место изгиба, Баринов спустился на землю, отряхнул руки. Оттягивая время, достал платок, стал тщательно и методично вытирать каждый палец.
«Н-да-а, дела-а... Кто-то гнет стрелки часов, а кто-то металлическую трубу стопятидесятку...»
Арзыбов терпеливо ждал рядом.
— Урны опрокинуты в этом же районе? — спросил, наконец, Баринов.
— Примерно, да. Одна из них — на перекрестке, что мы только что прошли. Вон там, — Арзыбов махнул рукой назад.
Баринов огляделся по сторонам, прошел назад, до перекрестка. Постоял там, вернулся к Арзыбову.
— Однажды на моих глазах экскаватор задел ковшом похожий фонарь. Так там остался след, вмятина, и краска содрана. Здесь — картина другая, так? — Он впервые посмотрел Арзыбову открыто в лицо.
— Так точно. Краска нарушена лишь на изгибе, что естественно. Других повреждений нет.
— Н-да-а... Такое впечатление, что кто-то взял и голыми ручками согнул трубу как восковую или пластилиновую. — Он помедлил, потом сказал, словно раздумывая: — Я, разумеется, не Шерлок Холмс и не Эркюль Пуаро... Но вы обратили внимание на ель около фонаря?
Арзыбов с нескрываемым удовлетворением посмотрел на него.
— И мне показалось интересным. Растет практически вплотную к опоре, высоты почти такой же. А на самом верху шишки такие крупные, каких я больше нигде не видел — от света фонаря, что ли?.. Значит, вы тоже заметили, что верхушка надломлена и нескольких веток не хватает, на стволе только пеньки?
Баринов молча кивнул.
— Так вот, эти ветви мы нашли дальше по дорожке, за соседними кустами. Уже ободранные, без шишек.
— То есть, Роман Глебович, вы хотите сказать, что целью могли быть эти самые еловые шишки, а погнутый фонарь — это так, побочно?
Арзыбов пожал плечами.
— Я ничего не хочу сказать, Павел Филиппович. Мы с вами осматриваем место происшествия, выявляем факты, собираем улики. А делать выводы — ваша прерогатива.
— Отсюда просматривается три или четыре крайних коттеджа. Опросили?
Арзыбов отрицательно качнул головой.
— До разговора с вами решили повременить. Зачем зря людей тревожить?
— Вот и правильно. Там размещены прикомандированные... Роман Глебович, у вас все эти моменты на карте, конечно, отмечены?
...На плане поселка четко было видно, что урны повалены в районе гнутого столба. От пятидесяти до трехсот метров за крайними коттеджами, рукой подать. Лишь одна значилась особняком — тоже на аллейке, но рядом с центральной площадью.
Баринов отодвинул планшет.
— Ситуация довольно интересная, Роман Глебович. Ну, и вы правы — дело действительно по моей части. Я вас попрошу пока ничего активного не предпринимать, а со своей стороны... — Он глянул на часы. — Десять пятнадцать. Скажем, в конце дня, часиков в четыре-пять обсудим, хорошо?
Проводив Арзыбова, он несколько минут постоял у окна. Деревья закрывали вид, и это было неприятно — у себя во Фрунзе он специально велел спилить огромный ясень, чтобы не портил панораму.
«Итак, пришла, значит, пора превентивных мер. Урны да столбы, похоже, только цветочки-лютики. А на каждый газ должен быть наготове противогаз!»
Он сел за стол, набрал номер лаборатории Игумнова.
— Петр Ипполитович?.. Добрый день, Баринов. Думаю, что не очень обрадую — есть непыльная, но срочная шабашка. Вы машину водите?.. Обыкновенную, скажем, УАЗ... И аппаратурой по S-излучению владеете... Вот и славно. Давайте срочно ко мне, боюсь, времени у нас мало — сутки, может, двое. Жду.
— Марат, чем сегодня занят Сивохо?
Акимушкин недоуменно посмотрел на Баринова.
— Должно быть, как обычно. Днем работает у Суви на подхвате, вечером по собственному почину идет помогать в виварий. Учиться, паршивец, по-прежнему не желает.
— Живет там же, в двадцать третьем? Жалоб от сожителей нет?
— Жалоб нет, но отзываются неважно. По ночам шарашится, спать не дает. Посуду за собой не моет, и воняет от него псиной.
Баринов коротко и нервно хохотнул.
— После вивария же... Ну, ладно. Значит, так, Марат, — он на секунду задумался. — Вызывай Ивана прямо сейчас на внеочередное обследование.
— Так у нас завтра сеанс.
— Я и говорю — внеочередное. И пригласи дополнительно пару
— Что-то случилось? Серьезное?
— Пока ничего серьезного, Марат, одни подозрения, — помедлив, сказал Баринов. — Поговорим с пациентом — и выясним.
— А вы как же, Павел Филиппович? — забеспокоился Акимушкин. — При гипнозе-то — глаза в глаза!
— Да уж как-нибудь, — усмехнулся Баринов. — Бесконтактного гипноза пока не придумано. Ничего, ничего, — успокоил он. — Пациент ко мне привык, один мой вид должен создать у него необходимое настроение и состояние.
Акимушкин поднялся, но уйти не спешил.
— Павел Филиппович, давно хотел спросить — что мы с этим Ванькой возимся? Никаких способностей у человека. — Он усмехнулся. — Ну, кроме алкоголизма.
— Прав ты, конечно, Марат, прав, — Баринов рассеяно перелистывал лабораторный журнал. — По всем статьям прав. Да только, видишь ли, непонятен он мне. Сколько он у нас — месяца три, четыре?.. От пристрастия к водочке, похоже, излечился. А мозги как были на девять десятых недоступны, так и остались — словно в броню закованные. Да ты сам с ним работал, знаешь.
— Потому и говорю, Павел Филиппович, что работал. Там, за барьером, у него, может, вообще ничего нет! Сундук пустой. А мы тут турусы на колесах разводим...
Баринов поднял на него глаза, откинувшись в кресле.
Лукавил, конечно, Павел Филиппович, темнил, предпочитая по давнишней привычке даже перед собой таиться от надежд — в боязни «сглазить»... И то, сколько примеров можно привести, когда широко — или узко, какая разница? — разрекламированные планы оказывались элементарным пшиком — и в своих глазах, и в глазах, так сказать, «общественности».
Обнаружив непонятные барьеры в сознании и в подсознании Ивана, он принялся исподволь, методично и целенаправленно теснить один из них, как ему казалось, наиболее слабый и наиболее перспективный. Связан он был, как полагал Баринов почти на уровне интуиции, с письмом в редакцию, которое написал Платон. Тем самым, что так не понравилось его жене, и отправить которое по адресу настоятельно советовал сын. То есть Иван.
Подтачивал он барьер, словно жук-древоточец, словно гусеница-плодожорка. Истончался тот от сеанса к сеансу, и Баринов не торопился. Время ждет, а поспешишь — рискуешь получить стену втрое крепче прежней.
Но, видимо, наступил момент, когда тянуть дальше никак нельзя. Ванькины — не Ванькины художества, определиться необходимо самым срочным образом. Иначе и до греха недалеко, со всеми вытекающими.
— Садись, Марат Алексеевич, рано собрался. Помнишь наши начальные посылки в отношении Ивана?
— Ну да. В принципе, за четыре месяца они не изменились.
Баринов кивнул, соглашаясь. Еще осенью, после ознакомительных сеансов гипноза, первых, прикидочных результатов исследований, он спросил Акимушкина о его впечатлениях от Сивохо.
Марат высказался примерно так: «Ну, впечатления простые, как мычание. Интеллектом парень явно не отягощен. Скрытен, замкнут, обидчив, легко возбудим. Склонен к депрессии, не удивлюсь, если тяготеет к истеричности. Подвержен постороннему влиянию, Пожалуй, мало предсказуем...»
И Баринов тогда его, фактически, поддержал: «Что ж, несколько сумбурно, однако по существу... Ты упустил, по-моему, еще немаловажное — подозрителен и недоверчив. С другой стороны — покладист, бессребреник, любит животных, безотказен, не агрессивен. Еще бы отметил — сентиментален, с повышенной эмоциональной составляющей...»
— Теперь еще вопрос: случайно не знаешь, кто-нибудь из наших подопечных еловые шишки коллекционирует? Нет?.. А на что вообще эти шишки пригодны? Тоже не в курсе... Ну что ж, тогда слушай. Рано утром наш начальник контрразведки провел для меня очень познавательную экскурсию. Жалею, что тебя с нами не было...
3
Иван вышел на крыльцо, с отвращением посмотрел по сторонам.
До начала рабочего дня еще куча времени, до сих пор просыпается к утренней дойке...
Как же опостылел этот благостный вид! Прямые аллейки, стриженый кустарник, клумбочки, аккуратненький рядок коттеджей. Асфальт ровненький, подметенный, чуть не с мылом вымытый, урны чертовы на каждом шагу, от фонарей светло как днем... Живут же люди всю жизнь вот так!
Конечно, устроили его — грех жаловаться. На всем готовом, работа непыльная, платят — лучше не бывает.
У Артура Адамовича в лаборатории его поставили заведовать крысами, мышками и кроликами. С напарником Гришей из местных по соответствующей заявке он доставлял и готовил к операции исходный материал, а после того, как из очередного экземпляра «вышелушивали» головной мозг, складировал тушки в спецхолодильнике. По пятницам после обеда к корпусу подавали закрытый фургон, который эти тушки забирал и отвозил в крематорий. Для каждого зверя в фургоне было свое отделение — отдельно для крыс, отдельно для жаб, для кроликов, для собачек... Фургон объезжал все лаборатории, иногда делал второй, третий круг — и поздно вечером из высокой трубы за дальней рощицей здесь же на территории начинал валить светло-серый дым.