Александр Татаринцев – Самая долгая литургия – 1 (страница 3)

– А что тут думать, – отозвался Александр. – До нас всё придумали. Нужно вспомнить, за что Церковь назвали когда-то Святой, Истинной. Понятно, если бы всё было как в первые века – люди жизнь отдавали за веру, не имели ничего своего, молились сутками, жили впроголодь. А что общего у сегодняшних сытых и важных чиновников с первыми, настоящими христианами? Нам они рассказывают о мучениках и праведниках, а сами только о земном заботятся.

Александр ещё делал вид, что сердится, но отец Пётр хорошо знал своего сына. С самого малого детства Саша не мог спокойно переносить неправду, даже намёк на лицемерие, но долго злиться обычно не мог. Правда, иногда всё же случалось, что кто-то пробивал его доброту. Тогда Александр словно застывал – мрачнел, погружался в свои мысли и держал обиду долгие годы. Сейчас был не тот случай.

– Пойми, Саша, Церковь – не какая-то корпорация или политическая партия. Это даже не обычный живой организм. Да, Церковь – одно тело, где каждый из нас его член, а глава – Христос. Но организм вечный, который уходит на тысячелетия в прошлое и в самое дальнее будущее. И Церковь свята целиком, своим духом и всем своим существом, и лишь самые яркие, светлые и очень редкие её члены тоже могут быть названы святыми.

Отец Пётр заметил, что и матушка, и Фёдор придвинулись поближе. Значит, он взял верную ноту.

– Конечно, ты прав. Львиная доля нынешних христиан, в том числе и мы с тобой, совершенные грешники. И наши иерархи тоже не из космоса прилетели, такие же люди.

При упоминании космоса сыновья переглянулись.

– Не буду развивать тему об их порочности, чтобы не впасть в грех осуждения. Да и что мы знаем о чужой жизни – вспомни житие святого Виталия. Скажу только главное. Каждого из нас можно уподобить горящему угольку – малая искорка света и чёрный камень всё остальное. Так вот, Церковь – эти огоньки и из прошлого, и из настоящего, и из будущего. Разгоришься сильнее – войдёшь в Царство небесное, даже если сделаешь это подобно евангельскому разбойнику в последние часы жизни земной. Потухнешь – выпадешь и из Царства небесного, и из Церкви.

Ты же помнишь примеры из житий святых. Палач, всю свою жизнь проведший на пытках и казнях, мог уверовать в последний день и получить венец мученика, а епископ, прошедший много мук, но испугавшийся в последний момент, терял всё. Не только в праведной жизни, но и в решении умереть или нет за Христа собрана вся наша внутренняя, сердечная, а не разумная, логическая, а потому холодная и ненадёжная, вера.

– Почему ненадёжная? – Встрепенулся Александр. – Разве не нужно понимать, во что веришь?

– Конечно, нужно. Но понимать – одно, а основывать свою веру на этом понимании – совсем другое. Нельзя нашей логикой, то есть падшим, испорченным разумом доказать ни одну христианскую истину, и самую главную – о воскресении Богочеловека. Рассказать, объяснить, растолковать – можно, а доказать, заставить человека отказаться от «не верю!» – никак. Это истина такого порядка, что превышает всё, что знает и может даже теоретически знать всё человечество вместе взятое.

А логика… Наука наиглавнейшим своим правилом постановила доказывать новые истины через уже известные, разбирать большое на совокупность малых. А если большое – целостное и никак не распадается на части?

– О чём это ты? – Вмешался Фёдор. – Что такого большого, чего науке не понять?

– Да много чего. Вот мы часто говорим о сердце и понимаем под ним самую суть, сердцевину человека. И Евангелие постоянно говорит именно о сердце, а найдёшь ли ты там что-то о разуме? Наука – это же про разум, верно? Думаю, что в человеке гораздо важнее его сердцевина, сущность, чем устроение ума. Говоря проще, лучше быть хорошим, чем умным. Поэтому благоразумный разбойник на кресте был достоин рая. Да, он всю свою жизнь совершал страшные преступления – но не потерял до конца это своё доброе устроение. И оно заставило его осудить самого себя на кресте – подлинно, без надежды на какую либо пользу, а не притворно, – и оно же показало ему ненормальность, несправедливость распятия рядом безгрешного Христа.

И разбойник отправился в рай. Сразу, без условий и правил. А мудрые фарисеи и саддукеи, которые жили почти безупречной жизнью, разбирали любые споры по Закону Божию и по логике, что получили в награду? Осуждение, за очень редким исключением. Вот куда завела их надежда на логику.

– И почему так? – вмешался Фёдор, любивший докапываться до самых корней, – Ты ничего не сказал о причине, почему сердце важнее разума?

– Не сказал. Здесь уже мои совсем вольные мысли. Смотрите, как в течение жизни меняется разум человека – то остреет, то тупеет к старости. Не говорит ли это о его вторичности? И наши знания, которыми ум питается, чаще всего, – выводы из наших или чужих наблюдений.

А что будет, когда мы узнаем всё, да ещё и наш разум заработает в полную, непредставимую сейчас силу? Для чего будет нам этот багаж, не превратится ли он в обузу? Например, не благословение ли старческое слабоумие? Может, это освобождение слабеющего разума от лишнего, от знаний, которые совсем скоро станут ненужными? Сердце же, устроение человека по верным правилам, наоборот, позволяет и новым знаниям, и новым умственным силам влиться в человека, наполнить его без риска «порвать мехи ветхие». Или дать лишнее злому – тому, кто может использовать новые возможности во зло.

– Так что же, опять долой образование? – Вмешался Александр. – Предлагаешь, словно в средневековье, книги прятать от простецов?

– Вот я и боялся, что не так поймёте мою мысль. Не умею хорошо объяснять. Я же не говорю о том, что нужно делать, со своими бы грехами разобраться. Просто предполагаю, что разум и все его действительно могучие инструменты менее дороги Богу, чем чистое сердце, которому он даром даст и разум, и знания, и славу.

– Подожди,– нахмурился Александр, – давай вернёмся к моему вопросу. Ты говоришь, что церковное славное прошлое оправдывает ничтожное настоящее… Но я-то сегодня живу! И мною управляют эти потухшие угольки!

– Не передёргивай. Не совсем уж они и потухшие. Ты меряешь их по святым, потому недоволен. Но согласись, всё же в Церкви гораздо приличнее люди служат и работают, чем вцелом в обществе?

– Пожалуй, – нехотя согласился Александр, – не хватало, чтобы было наоборот.

– Вот именно. Так что можно сказать, что относительно лучшая часть в Церкви. Хотя и не идеальная, мягко скажем. Но даже не это главное. Я мог бы и сам привести тебе тысячу примеров, подтверждающих твои слова, но всё равно не соглашусь с тобой. Знаешь почему?

А вот потому. Ты же видишь, насколько Церковь неизменна, хранит тысячелетние традиции, консервативна! Мы служим по книгам, написанным тысячелетия назад, читаем Евангелие, в которое столько времени не вписывалась ни одна буква! Цитируем и сверяемся со святыми отцами и строго следим, чтобы наше слово, особенно письменное, не расходилось с ними! Да, Церковь часто упрекают в «несовременности», но это защита не только от гибнущего мира, но и от грехов служителей, от нас самих, от падшего гордого нашего современного разума. Грехи священников гложут не меньше, а то и больше, чем других – это защита тех, кого Господь нам доверил пасти. Священнослужители говорят правильные, нужные и полезные слова, будучи сами грешниками. И в этом великая польза для всех.

И в этом, думаю, корень твоих сомнений. Ты видишь грешного человека, вещающего святые слова, и понимаешь, как это неестественно, противоречиво, не цельно или, как ты говоришь, лицемерно. Задумайся – обычно «лечением» от лицемерия считается изменение слов, то есть хорошо, когда человек начинает говорить, то, что действительно думает. Но не в нашем случае. Говоря правильные, мудрые, святые слова, проповедник должен меняться сам, внутренне начинать соответствовать тому, что говорит. Происходит изменение внутреннего человека через изменение внешнего, понимаешь? Тогда исчезнет и лицемерие, и грех, насколько это возможно.

А богатство… На самом деле, что из того? Каждый ответит за свою жизнь на Страшном Суде. Чего ты-то беспокоишься? Ты же, как и эти бабушки, несешь жертву Богу, то есть смысл жертвы в том, чтобы отдать, а не что-то купить, построить и так далее. Иначе было бы достаточно построить себе хороший и красивый дом – тоже красиво, тоже в могилу не заберёшь.

Образно говоря, смысл жертвы в её бессмысленности для обычного, «мирского» взгляда на вещи. Ты не получаешь никакой выгоды здесь – значит, ты трудишься для мира иного, для Бога!

Они ещё долго сидели и разговаривали, спорили, не соглашались, потом переходили на другие темы. Сложно было сказать, кто кого убедил тогда, тем более, что спор никогда не заканчивается словами. Каждый, наверняка, ещё долго продолжал мысленно доказывать свою правоту уже в одиночестве, но главным для отца Петра было то, что его детей живо волновали эти действительно главнейшие вопросы. Лучше спорить о путях спасения души, чем о футболе.

Уходящий день был, как обычно, длинным. Священник давно смирился с постоянными хлопотами, необходимо в любой момент быть готовым помочь прихожанам – выслушать, поддержать советом или мудрым словом, а то и отругать как следует. Это ведь раньше, хотя бы сто лет назад, батюшек уважали за один «статус», за службу Богу. А сейчас люди даже в храмах ощущали себя такой великой ценностью, что не переносили невнимания, долгого ожидания или необходимости в чём-то ограничить себя любимого. Добросовестный священник уже не мог жить своими чувствами – если у кого-то горе, то нужно было скорбеть с ним, а если радость – радоваться. Строго говоря, по-христиански так и надо бы поступать, здесь не о чем спорить. Но как же трудно не обращать внимания на собственные беды, заботы и хлопоты, постоянно жить чужой жизнью! И иначе нельзя, отец Пётр знал, что Господь спросит за каждого, кого оттолкнул.