Александр Татаринцев – Самая долгая литургия – 1 (страница 5)

– Батюшка, это важно, – затараторила Валентина, – инопланетяне прилетели…

– Да что с вами? – Круглое, почти мультяшное лицо настоятеля побагровело. – Валентина Фёдоровна, неужто не можете пару недель Богу посвятить, о душе подумать? Инопланетяне?! Об этом вы в пост читаете? У вас внуки уже в школу пошли, а вы всё глупости про инопланетян в интернете выискиваете? Да к тому же в пост! Ладно бы ещё что важное случилось, помощь кому нужна была… Вы же староста Храма!

– Как скажете, батюшка, простите, – поджала губы Валентина. – Благословите, пойду и я домой.

Отец Пётр пристально посмотрел на старосту, покачал головой и вздохнул.

– Бог благословит. Потерпите до воскресенья хотя бы, после молебна всё на трапезе и обсудим. К тому времени и новость Ваша горячая остынет немного, так всегда бывает, уж поверьте.

Валентина прикусила губу, выпрямилась и быстрым движением отёрла глаза. Затем отвернулась и пошла в кладовку за своими вещами.

Машина всегда успокаивала настоятеля. Добротная, уютная и ухоженная, она никогда не подводила его и не раздражала – в отличие от людей. Даже в долгой дороге батюшка за рулём больше отдыхал, чем уставал. Почему люди не могут вести себя так же – заниматься своим делом и слушаться указаний пастырей своих, как хорошая машина повинуется водителю? Пусть не все люди, но хотя бы те, кто просит окормлять их, наставлять на путь истинный – они-то почему не способны послушать доброго указания, лезут с глупостями и рушат мир душевный? Машина согласно урчала.

Настоятель бросил взгляд на матушкино кресло и усмехнулся своим мыслям. Да, «матушкино». Он уже и не помнил, когда последний раз сидел на пассажирском месте, а на водительском частенько, что называется, «гонял», особенно в неспокойном состоянии духа.

Инопланетяне, надо же! Сколько раз нужно объяснить человеку, чтобы он понял: так будет всегда, всегда во время поста будет что-то смущать христианина? «Седмижды семьдесят»? Да он немногим меньше раз и говорил. В каждый пост, на многих и многих проповедях, в беседах за трапезой, объяснял всем, что делать с таким странными новостями – «не хули и не верь», чего проще-то? А лучше сразу забудь. Не торопись бояться, не дай себя отвлечь от Бога. Правдивая новость всегда дорогу найдёт, а ложная сама развеется, если набраться терпения. Терпения – вот чего им всем не хватает! И веры, конечно.

Батюшка посмотрел на спидометр и сбросил скорость. Опять несётся куда-то, зачем? Обычно он оправдывал себя и занятостью, и уважением к машине – не дело, когда хорошей вещью не пользуются. Но сейчас торопиться было некуда, а никак не отпускал этот глупый, ненужный разговор со старостой.

Впрочем, дорожной полиции батюшка не боялся. Во-первых, у него стоял детектор радаров, а во-вторых, в бумажнике лежала визитка большого полицейского начальника, что помогало в 90 % случаев. Остальные десять процентов были, конечно, непредсказуемы, но обычно Бог миловал. А на машине ездить приходилось отменной – успешные в миру прихожане настаивали на этом и жертвовали приходу с «пожеланиями». Как тут откажешь?

Хотя неправильно это, себя оправдывать, да ещё в пост. Грешен, любит автомобили, о чём нередко напоминала матушка и сыновья – спаси Господи их за это, врачуют от этой страсти, пусть и в форме насмешек. И всё же здесь, за рулём, он чувствовал себя почти дома, да вдобавок – сильным и молодым, будто сам он несётся по улицам и у него под капотом урчит 3,5 литра железа.

Отец Пётр подъехал к дому и посмотрел наверх. Окна светились спокойствием, всё было в порядке – слава Богу. Только бы Саша сегодня опять не начал расстраивать матушку.

Сыновья о чём-то спорили, отец Пётр слышал их голоса от входной двери. Александр, как обычно, напирал на старшего брата, а Фёдор защищался немногословно, без особой охоты. Иногда примиряюще отзывалась матушка.

– Да нет в этом ничего нормального, Федя! Какая может быть у тебя семья, если ты архиепископ, монах! Либо так и оставайся белым священником и живи с матушкой и детьми, либо принимай постриг и забудь их. А то, видишь, как удобно устроились – дочку вырастили, сами развелись притворно, вроде и монахи оба, а вроде и нет.

– Саня, тебе-то что? Канонов они не нарушили, начальство не наказывает, нам-то с тобой какое дело до них?

– Мне есть дело. И тебе должно быть, и не спорь. А то так и получается – никому дела нет, а они одни каноны под себя выворачивают, а другие, которые им удобны, незыблемые, как скала…

– Ты лучше скажи, дочка-то понравилась тебе? Может, женишься наконец?

– Федя, ты что, – вмешалась матушка. – Они же только познакомились, куда жениться-то? Вот у нас на приходе девушка одна появилась…

– Да не собираюсь я жениться! – возмутился Александр. – А это не отец пришёл?

Матушка торопливо вышла навстречу отцу Петру, поцеловала его в щёку и забрала сумку. Всё как всегда, он постарался незаметно понять, хорошо ли она себя чувствует, она постаралась не заметить его тревоги. Впрочем, матушка выглядела свежее, нежели утром, и у настоятеля отлегло от сердца. Слава Богу!

– Что, опять невест обсуждаете? – спросил отец Пётр, входя в комнату.

– Да, Саша с дочкой архиепископа познакомился, впечатлился, – ответил Фёдор, игнорируя яростный взгляд брата. – Теперь объясняет нам, как Церковь на пусть истинный вернуть.

– Ничего я не объясняю, – отозвался Александр. – До нас всё придумали. Нужно вспомнить, за что Церковь назвали когда-то Святой, Истинной. Понятно, если бы всё было как в первые века – люди жизнь отдавали за веру, не имели ничего, молились сутками, жили впроголодь. А что общего у сегодняшних сытых и важных чиновников с первыми, настоящими христианами? Нам они рассказывают о мучениках и праведниках, а сами только о земном заботятся.

Александр ещё делал вид, что сердится, но отец Пётр хорошо знал своего сына и видел, что гнева в нём нет. С самого раннего детства Саша не мог спокойно переносить неправду, даже намёк на лицемерие, но долго злиться обычно не умел. Правда, иногда всё же случалось, что кто-то пробивал его доброту. Тогда Александр словно застывал – мрачнел, погружался в свои мысли и держал обиду долгие годы. Сейчас был не тот случай.

– Пойми, Саша, Церковь – не какая-то корпорация или политическая партия, – сходу вошёл в разговор отец Пётр. – Это даже не обычный живой организм. Да, Церковь – одно тело, где каждый из нас его член, а глава – Христос. Но организм вечный, который уходит на тысячелетия в прошлое и в самое дальнее будущее. И Церковь свята целиком, своим духом и всем своим существом, и лишь самые яркие, светлые и очень редкие её члены тоже могут быть названы святыми.

Отец Пётр заметил, что и матушка, и Фёдор придвинулись поближе. Значит, он взял верную ноту. Впрочем, Александр уже насмешливо приподнял бровь, хотя и не перебивал.

– Конечно, ты прав. Львиная доля нынешних христиан, в том числе и мы с тобой, совершенные грешники. И наши иерархи тоже не из космоса прилетели, такие же люди.

При упоминании космоса сыновья быстро переглянулись.

– Не будем развивать тему их порочности, чтобы не впасть в грех осуждения. Да и что мы знаем о чужой жизни – вспомни житие святого Виталия. Скажу только главное. Каждого из нас можно уподобить горящему угольку – малая искорка света и чёрный камень всё остальное. Так вот, Церковь – эти огоньки и из прошлого, и из настоящего, и из будущего. Разгоришься сильнее – войдёшь в Царство небесное, даже если сделаешь это подобно евангельскому разбойнику в последние часы жизни земной. Потухнешь – выпадешь и из Царства небесного, и из Церкви.

Ты же помнишь примеры из житий святых. Палач, всю свою жизнь проведший на пытках и казнях, мог уверовать в последний день и получить венец мученика, а епископ, прошедший много мук, но испугавшийся в последний момент, терял всё. Не только в праведной жизни, но и в решении умереть за Христа или нет собрана вся наша внутренняя, сердечная, а не разумная, логическая, а потому холодная и ненадёжная, вера.

– Почему ненадёжная? – не вытерпел Александр. – Разве не нужно понимать, во что веришь?

– Конечно нужно. Но понимать – одно, а основывать свою веру на этом понимании – совсем другое. Нельзя нашей логикой, то есть падшим, испорченным разумом доказать ни одну христианскую истину, и самую главную – о воскресении Богочеловека. Рассказать, объяснить, растолковать – можно, а заставить человека отказаться от «не верю!» – никак. Это истина такого порядка, что превышает всё, что знает и может даже теоретически знать всё человечество, вместе взятое.

А логика… Наука важнейшим своим правилом постановила доказывать новые истины через уже известные, разбирать большое на совокупность малых. А если большое – целостное и никак не распадается на части?

– О чём это ты? – вмешался Фёдор. – Что такого большого, чего науке не понять?

– Да много чего. Вот мы часто говорим о сердце и мыслим под ним самую суть, сердцевину человека. И Евангелие постоянно говорит именно о сердце, а найдёшь ли ты там что-то о разуме? Наука – это же про разум, верно? Думаю, что в человеке гораздо важнее его сердцевина, сущность, чем устроение ума. Говоря проще, лучше быть хорошим, чем умным. Поэтому благоразумный разбойник на кресте был достоин рая. Да, он всю свою жизнь совершал страшные преступления – но не потерял до конца это своё доброе устроение. И оно заставило его осудить самого себя на кресте – подлинно, без надежды на какую-либо пользу, а не притворно, – и оно же показало ему ненормальность, несправедливость распятия рядом безгрешного Христа.