Александр Тапилин – Атака на земную цивилизацию (страница 8)

Необходимо отметить, что в нашем штрафбате насчитывалось порядка восьмисот бойцов. Точное количество немцев, укрепившихся на высоте, мы не знали. Разведка доставила слишком приблизительные сведения. Но то, что высота представляла собой огромный укреплённый участок, не вызывало никакого сомнения. Поэтому по приблизительным расчётам наших специалистов, на высоте могло находиться до полутора тысяч вражеских солдат и офицеров, что превышало наше количество примерно в два раза. Ну, а если ещё учесть вооружение, укрепления и выгодное расположение самой высоты, то тут и говорить, собственно, нечего. Преимущество немцев было настолько значительным, что, как мы сразу догадались, задание нам дано невыполнимое, мы все поляжем с честью, но без славы (какая же в штрафном батальоне может быть доблестная слава?).

И вот началась эта стремительная атака по ровному, но сплошь покрытому липкой осенней грязью полю. Чтобы добраться до подножия высоты требовалось преодолеть не менее восьмисот метров. Как только передовые бойцы пробежали порядка ста метров с высоты разом ударили пулемёты и артиллерийские орудия малого калибра. Как известно, подобные орудия имеют высокий темп стрельбы, которая велась короткими очередями или одиночными выстрелами.

Кроме того, большая начальная скорость выпущенного снаряда обеспечивала его настильную траекторию (то есть пологий полёт снаряда при малых углах возвышения), что увеличивало дальность прямого выстрела по открытым целям и величину поражаемого пространства. Снаряд в этом случае движется параллельно земле, покрывая значительное расстояние по горизонтали до падения. Именно поэтому высокая настильность упрощает прицеливание и, естественно, обеспечивает точное поражение низко расположенных целей (какими как раз и являлись мы как живая сила, расположенная внизу Безымянной высоты, прекрасно наблюдаемая противником), а также для ведения огня на большие дистанции (по нам стреляли прямой наводкой с расстояния шестисот и более метров).

Почти сразу начали падать первые раненые и убитые. Я бежал вперёд не оглядываясь. Повсюду постепенно начали раздаваться жалобные стоны раненых. Один раз я споткнулся о труп убитого солдата, так как совершенно не глядел себе вниз, под ноги. Когда до подножия холма оставалось порядка двухсот метров, я всё-таки приостановился.

В пылу смертельного боя, мне стало любопытно, сколько же нас осталось в живых? В самом начале атаки штрафников насчитывалось порядка восьмисот человек, а сколько же нас – смертников осталось сейчас? К моему удивлению, по моим примерным прикидкам, когда я огляделся по сторонам, то убедился, что нас оставалось не менее четырёхсот человек. То есть получалось, что полегла добрая половина нашего обречённого на смерть штрафбата.

Я, честно говоря, считал, что нас оставалось гораздо меньшее количество. Но в пылу боя, когда у меня двоилось в глазах, вполне вероятно, что я принимал одного солдата за двоих. Тогда нас осталось вовсе не четыреста (такое количество нас точно не могло остаться в живых на таком уже очень близком расстоянии от ужасной враждебной высоты). Но тогда получалась совсем полная ерунда. Нас, что же, осталось всего двести обречённых на смерть штрафников, но это получалась другая крайность. Шестьсот человек убитых и раненых – это слишком большая цифра даже для такой смертельной атаки, как наша.

Постепенно в ходе этой сложнейшей атаки на вражескую хорошо укреплённую высоту, я начал сильно уставать. Как офицер я бежал короткими перебежками, стараясь при малейшей возможности, укрываться за спинами впереди бегущих товарищей. Я смотрел внимательно вперёд, и постепенно медленно, но верно, приближаясь к подножию высоты, до которой теперь оставалось не более ста метров. Взрывы раздавались со всех сторон. Осколки летели в разных направлениях.

Трассирующие пули (или трассер), летящие в нас, оставляли ясно видимый световой (некоторые дымный) след, или, как там правильно сказать, своеобразную трассу. Такие трассы от трассирующих пуль, которых, как я сразу догадался, у немцев на высоте было великое множество, позволяли стрелкам наблюдать траекторию полёта и очень чётко корректировать огонь. Я знал, что в задней части подобной пули располагается трассёр, своеобразный небольшой стакан, заполненный специальным пиротехническим составом. При каждом выстреле этот состав воспламеняется от пороховых газов, что даёт довольно яркое свечение.

Это свечение позволяет визуально отслеживать траекторию полёта пули и умело корректировать огонь без необходимости подтверждать каждое попадание. Кроме того, оно позволяет подавать сигналы другим стрелкам для сосредоточения огня на определённой цели. Немцам, у которых имелись мощные бинокли, это было делать совершенно элементарно.

И вот некоторые из нас, условно их вполне можно назвать счастливчиками, хотя я бы как раз не стал употреблять это слово. Вполне возможно более счастливые как раз те, кто уже погиб во время штурма. А этим, вполне вероятно, придётся сражаться врукопашную с огромным количеством врагов, или, ещё, не дай бог, кого-то эти самые враги, раненого, истекающего кровью, захватят в плен.

Если штрафник попадает в плен, то ему приходится очень несладко, потому что он становится двойным врагом. Как врагом ненавистных фашистов, так и советских работников специальных служб. Сотрудники НКВД особо отмечали штрафников, которые попадали в плен. Штрафник, а оказался в плену. Вероятно, специально сдался, потому что возненавидел Советскую власть лютой ненавистью после того, как она, за его провинность, направила его на суровые испытания, которые он не смог выдержать, воюя в штрафном батальоне и, используя малейшую возможность, сдался врагам.

Как только я подобрался к самой высоте, одна из пуль коснулась моего плеча. Я посчитал это даже не за ранение, а за простую царапину, на которую абсолютно не стоит обращать ни малейшего внимания. Поэтому я тут же забыл о ней и продолжал уверенно и смело (как мне казалось), штурмовать высоту. Теперь я уже никого не считал, кто там остался жив, потому что мне было совершенно не до этого. Моя главная задача заключалась в умелых перебежках с места на место, пригибаясь, когда это необходимо и постепенно поднимаясь всё выше и выше на высоту.

Немецкая артиллерия перестала стрелять, потому что противоположные стороны придвинулись вплотную друг к другу. Всё подходило к рукопашной схватке, поэтому я машинально и очень внимательно взглянул на свой примкнутый к винтовке штык. Но враги были ещё на достаточном расстоянии, и продолжалась перестрелка. А если быть точнее, то немцы лупили нас в основном из автоматов, а мы по ним стреляли из мосинок образца 1891-го года.

Осторожно карабкаясь на невысокий холм, я старался теперь укрываться не только за широкими спинами своих боевых друзей (от такого прикрытия мне становилось немного стыдно), но и использовать каждый даже небольшой холмик, выемку в горе, небольшой кустик, то есть как утопающий «хватался за соломинку». Про руку я забыл окончательно в тот момент, когда увидел, что дело подошло к настоящей схватке. Теперь враги находились от нас не далее пятнадцати метров. Я рискнул оглядеться и глазам своим не поверил. У меня ещё со школы был чёткий глазомер, за что учителя меня постоянно хвалили. Я сразу определил, что наших на высоте, которую мы штурмовали и спереди и сзади, то есть с обеих сторон, не более ста пятидесяти человек. Но теперь у меня точно в глазах не двоилось, и я был уверен, что не ошибаюсь.

Так что же получается? Совсем недавно, всего несколько минут назад нас было четыреста. Выходило, что за такое короткое время нас погибло примерно двести пятьдесят человек. На дальнейшие рассуждения уже не хватило времени и мы сошлись в рукопашной. Сколько было немцев я, естественно, даже не прикидывал, потому что это было абсолютно бесполезно. Но то, что их количество в пять – шесть раз превышало количество советских бойцов, это не вызывало ни малейшего сомнения.

Я увидел совсем рядом высокого немецкого солдата, у которого пилотка на голове была настолько сильно надета набекрень, что была, казалось, полностью сдвинута на одно его ухо, кажется, на левое. Да и сам он выглядел каким-то растрёпанным. Создавалось даже ощущение, что он мечется из стороны в сторону, видно было, что он постоянно спотыкается, пытается сдвинуть пилотку, но от того, что ноги у него заплетаются, у него это никак не получалось. К тому же он выронил из рук автомат и, пытаясь схватить его, в очередной раз споткнулся и свалился на одно колено.

«Какой же ты неуклюжий, ну погоди, мерзавец, сейчас я тебе поддам жару», – с этой мыслью я бросился к своему врагу и выстрелил из винтовки прямо ему в грудь. Мне показалось, что после моего выстрела солдат как-то странно улыбнулся, поднял вверх обе руки, словно собираясь сдаваться и, зачем-то чуть подпрыгнув, повалился на промозглую землю головой вперёд. Через несколько секунд солдат растянулся на земле во весь свой высоченный рост и, вздрогнув последний раз, навечно затих. Мне эта такая явная смерть показалась несколько странной, по крайней мере раньше мне такой гибели наблюдать не приходилось.