Александр Тапилин – Атака на земную цивилизацию (страница 6)

Конечно, командир не забыл отметить, что если кому из нас суждено погибнуть (как будто было неясно, что в этой смертельной атаке поляжет весь штрафбат), то Родина его не забудет. В это верилось с трудом, потому что штрафники, по большому счёту, за солдат считались второсортных, так как провинились не на шутку, и солдаты регулярных войск относились к ним не то чтобы презрительно, но явно Великих Героев из них никто не делал и делать не собирался.

Но командир выполнял свой формальный долг настроить штрафной батальон, вверенный ему, на героический подвиг, хотя подвиг этот был никому непонятен, так как высоту эту без поддержки артиллерии и дополнительных частей Красной Армии, взять было нереально. Это было понятно и дураку, а тем более нам, уже испытавших на себе все «прелести» лобовых и рукопашных атак.

Лобовая атака, как известно, ведётся по кратчайшей территории к главным позициям врага, то есть строго «в лоб». А если учесть, что нам предстояло взять максимально укреплённую вражескую высоту, то штурмуя её по кратчайшей траектории, мы неизбежно попадали под максимальный огонь противника, что всегда ведёт к громадным потерям, даже если предположить, что атака неожиданно окажется успешной.

А успех мог быть обеспечен только если мы максимально сконцентрируем свои силы, рванувшись на решительный прорыв, а немцы не сразу сориентируются, но это уже из области фантастики. Мы абсолютно не сомневались в том, что немцам прекрасно известно то, что их собирается штурмовать слабо вооружённый штрафной батальон, перестрелять который имеющейся у них техникой и оружием не представляет абсолютно никакого труда, и в этом они были, к большому нашему сожалению, абсолютно правы.

А командир продолжал выполнять свой воинский долг, настраивая нас на решительность и стойкость. Что он только не придумывал, зная, что сам-то он в атаку вовсе не кинется, а будет наблюдать со стороны деревни за нашим продвижением и подробно докладывать командованию о наших боевых «успехах». Поэтому он продолжал упорно и чётко произносить свою зажигательную речь:

«За отличие в бою, кроме того, что вы будете сразу направлены в свои родные части, вашим родным и близким обязательно будут направлены Благодарственные письма, ну а если кто по-настоящему отличится в этой суровой битве, то будет представлен к заслуженной награде». Правда, командир почему-то забыл вставить необходимое здесь слово «посмертно».

И здесь произошло невероятное. Один из наших бойцов, который воевал смело, не трусил, не был замечен в каких-либо недостойных поступках, попросил слова. Командир и его помощник в первый момент растерялись. Но затем ясно осознали, что перед стопроцентной гибелью, они не могут не разрешить высказаться смелому бойцу и слово ему предоставили. Хотя, честно говоря, я заметил, как сразу побледнело скуластое и немного узковатое лицо нашего командира, который моментально уловил, что сейчас он услышит совсем не патриотическое выступление своего красноармейца, а, скорее всего, что-то не совсем приятное для его слуха. Собственно говоря, он в этом и не ошибся, потому что красноармеец прямо и честно сказал довольно громким и чётким голосом:

«Ну, во-первых, товарищ командир, мне очень хочется знать, почему регулярные части не сразу поднимутся в атаку за нашим батальоном смертников (да, это он удачное правильное слово подобрал), а должны дожидаться, пока мы не закрепимся на энтой самой высотке, и только тогда двинутся в атаку, чтобы поддержать нас? Я, конечно, понимаю, что мы, как штрафники, должны атаковать хорошо укреплённую высотку первыми, на то мы и штрафники. Спору здесь нет, и никаких сомнений быть не должно. Но регулярные части обязаны атаковать высоту сразу следом за нами, а не выжидать, пока от нашего так называемого батальона либо никого не останется, либо останутся жалкие единицы, которым повезёт и у них получится забраться на высоту. Так что же эти счастливчики будут там делать, когда немцев вокруг тьма тьмущая? Они не смогут дождаться подхода регулярных частей хотя бы по той причине, что к тому моменту, пока наши советские части подоспеют им на помощь, они все будут перебиты противником».

«Так что же ты предлагаешь?» – Спросил смелого бойца командир, на щеках которого в этот момент выступил красноватый румянец.

«А предлагаю я только одно, – смело и без всякой запинки или стеснения проговорил красноармеец, – активно привлечь к боевой операции регулярные части Красной Армии, которые находятся в данный момент, как вы здесь сами отметили, в трёх километрах от деревни. Они, по вашим же данным, должны приблизиться вплотную к нашему батальону перед самым началом решительной атаки. Так вот я предлагаю – регулярным частям Красной Армии, которые зачем-то будут долго и упорно выжидать, пока мы будем пытаться взять высоту, неся при этом громадные бестолковые потери, броситься в атаку почти сразу за нашим батальоном. То есть, я ещё раз повторяю, что атаковать эту проклятую высоту они должны не тогда, когда нас всех штрафников перебьют злобные наши враги. Они обязаны ринуться на решительный штурм, фактически, следом за нами примерно через три или четыре минуты после начала атаки нашего штрафного батальона».

Командир посмотрел на этого бойца с некоторым недоумением. Во-первых, ему было совершенно непонятно, какое право имеет рядовой боец отдавать какие – то там распоряжения насчёт предстоящего решительного штурма высотки, занятой врагами, когда он всего лишь рядовой боец, а не командир. Он обязан не отдавать приказания и команды, а безоговорочно выполнять то, что ему приказывает командир без всяких там размышлений. Во-вторых, план операции уже давно утверждён вышестоящим командованием и даже он, командир штрафбата, не имеет никакого права его не только менять, но даже вносить малейшие корректировки. И это всё обязан знать этот непутёвый боец, которого, если бы не предстоящая атака, без всякого сомнения, следовало бы отдать под трибунал.

Поэтому командир решил быстро и толково возразить бойцу своими чёткими аргументами, но он этого сделать просто не успел, потому что решительный боец опередил его и, чуть ли не перебивая, продолжил высказывать свои веские соображения по поводу предстоящего страшного боя. Решительно настроенный красноармеец ещё более пылко и уверенно продолжил:

«Теперь мне, товарищ командир, совершенно неясен вопрос насчёт орудий прикрытия. Будут ли они вообще? Во всяком случае, сейчас не сорок первый и не сорок второй год, а, извините меня, сентябрь сорок третьего, иначе говоря, идёт уже третий год проклятой войны, и наша военная промышленность, насколько мне известно, перестроилась уже достаточно мощно на военное производство. Атаковать данную высоту, не имея ни малейшей поддержки артиллерии, пулемётов, зениток, гаубиц и всего такого подобного, как говорится «смерти подобно» не только для нас – штрафников, но и тех солдат Великой Красной Армии, которым своими жизнями мы должны расчистить путь для взятия этой укреплённой вражеской высоты. Поэтому, прошу вас, товарищ майор (он впервые назвал командира штрафников по званию) объяснить, планируется ли вообще поддержка орудий или мы пойдём в смертельную атаку, как говорится, голяком, чтобы всем до единого полечь в неравном бою с ненавистным врагом?»

«Не язви, – зло прикрикнул на смелого бойца майор и тут же ответил, – всё, что предусмотрено планом предстоящей операции будет выполнено точно и без всякой волокиты, так что ты, дорогой боец, не сомневайся, предусмотрели всё, что могли предусмотреть в данных конкретных условиях».

«Всё предусмотреть невозможно! – Вновь громким голосом заявил боец, – но элементарные прикрытия штрафникам вы обязаны обеспечить. Вы прекрасно знаете, что штрафники никакие не дезертиры. Мы всё являемся офицерами, которые совершили проступки не столь значительные, которые явно не караются расстрелом, и вам, товарищ майор, это прекрасно известно».

Здесь необходимо пояснить, что штрафные батальоны во время войны формировались исключительно из офицеров среднего и старшего командного состава, а вот штрафные роты – из рядовых и сержантов. В эти подразделения направлялись военнослужащие, которые совершали преступления небольшой или средней степени тяжести. Срок же пребывания в данных подразделениях, при условии соблюдения штрафником воинской дисциплины и соблюдения воинского порядка варьировался, как правило, от одного до трёх месяцев.

Минимальный срок устанавливался за проявленное исключительное мужество и отвагу штрафника в бою. После этого штрафник возвращался на прежнее место службы с восстановлением прежнего звания и должности. Однако условия службы в штрафных подразделениях оставались крайне жёсткими, а риск гибели – значительно выше, чем в обычных частях.

Поэтому опытный боец ясно осознавал (также, собственно, как и остальные штрафники), что абсолютно весь батальон явно, а, может быть и сознательно, посылают на верную гибель. Он не сомневался, что выжить во время штурма подобной высоты просто невозможно, что все штрафники заранее обречены.

Далее боец, прекрасно понимая, что время его выступления не бесконечно и подходит, видимо, к концу, решил сказать, на его взгляд, самое главное и основное: