Александр Тапилин – Атака на земную цивилизацию (страница 5)
«И что же в результате получается?» – Спросил явно заинтригованный Тимофей своего племянника.
«А получается оригинальная запутанная картина, – которая одновременно является и военной и гражданской. То есть рутина заслонила героическое, но заслонила его не полностью, а только лишь частично. Начинается своеобразная схватка героического и обыденного. Никто в этой схватке победить не может. Потому что война у фронтовика всегда присутствует и в его сердце и в его душе, но обыденности то становится всё больше и больше. Обыденность накапливается, значит, накапливается своеобразная жизненная усталость».
«Ну и что ты хочешь этим сказать, дорогой друг?» – Уже довольно спокойным голосом спросил Павла его дядюшка.
«А то, что человек в этих рутинных условиях начинает цепляться как за соломинку, за своё военное прошлое, находя в нём такие моменты, которые могли бы успокоить его, вселить в него надежду, что он не зря проживает свою нынешнюю жизнь. Поэтому рутину войны он обязательно выбрасывает, а оставляет лишь самое героическое, самое на его взгляд значительное, которое является в его жизни самым сокровенным, и которым он прикрывается как защитным панцирем от всех современных житейских невзгод и неурядиц».
Здесь Павел от волнения вскочил со стула, забегал по комнате, и Тимофей почувствовал, как комната словно наполнилась неистощимой энергией его племянника, который тоже пережил страшную войну в подростковом возрасте. А Павел продолжал говорить всё громче и громче, словно не замечая присутствия своего дядюшки, он словно беседовал сам с собой, доказывая себе недоказуемое, но в это самое недоказуемое Павел прекрасно верил:
«И вот, когда бывшего солдата просят рассказать о войне, вспомнить героическое и одновременно трагическое прошлое, его душа словно воспаряет над этим обыденным миром, и вспоминает именно такие моменты, когда он необходим окружающим, когда он спасает их от гибели, когда он идёт напролом, рискуя жизнью и судьбой. И тогда он по-своему счастлив. Он не спит, он снова в тяжёлом бою, он снова совершает героический подвиг».
А дальше Павел с гордостью продолжал:
«Да, в такие уникальные моменты фронтовик, действительно, восхищается сам собой, и слушатели тоже им восхищаются, и ничего плохого здесь нет. Это не какое-то хвастовство или бравада, эта истина, во имя которой мы все появляемся на этом свете. И пусть таких торжественных моментов, которые грезятся человеку наяву, на самом деле были гораздо меньше, чем он их описывает в своих воспоминаниях. Ведь важна сама суть подвига, который совершил этот человек. И преувеличение, на самом деле не преувеличение, а просто настоящая его ЖИЗНЬ, которую он проживает по-настоящему гордо и независимо. И, я в этом не сомневаюсь, что именно подобное состояние есть истинное счастье каждого нормального человека в нашем злобном мире».
«По-твоему выходит, – проговорил нервным голосом Тимофей, – что лучшие моменты жизни некоторых людей, которые испытали на себе ужасы войны, именно на войне и происходили?»
В этот момент Павел, чувствуя, что Тимофей начинает нервничать, переживать, решил немного успокоить своего мудрого дядю, так сказать, привести в норму его психическое состояние.
«Да ты во всём прав, мы сейчас погрязли в какой-то трясине, Не знаю, чем всё это кончится. Но я чувствую, что для многих истинных фронтовиков именно то, что они считали трагедией войны, позволило им проявить все свои душевные силы в полном объёме. Военное время позволило им раскрыть свои внутренние возможности во всей своей красе и теперь, наблюдая всю нелепость той обыденности, в которой они оказались, эти люди ощущают себя выброшенными на обочину жизни, где им, по большому счёту, и делать-то нечего. А ведь после войны прошло всего двенадцать лет, так что же будет дальше?»
Павел замолчал, задумался на несколько секунд и неожиданно произнёс:
«Недавно я слышал стихотворение, не сильное по содержанию, но, как мне кажется, оно хотя бы частично попыталось выразить настроение народа – Победителя через двенадцать лет после Победы. Я сейчас тебе его прочитаю»:
Во время ужасной атаки,
Когда все степи дрожали,
Когда штыковые драки,
Сердце моё поражали,
Когда жизнь мою от забвенья,
Миг отделял в кошмаре,
Когда я бежал сквозь мгновенья,
И губы смертью дышали,
Не знал я тогда, что ЭТО,
И есть настоящее ЧУДО,
Что отблески тьмы и света,
Меня окружают всюду,
Что я победил невзгоды,
Что я оживил свою душу,
Что спас я от смерти народы
И никогда не струшу.
Не знал, что больше не будет
Той страшной Великой атаки,
Что все меня позабудут,
Погрязну не в жизни, а мраке.
Племянник и дядя ещё долго беседовали за чашкой кофе. Говорили о самых разных вещах, вспоминали родные края. Было уже довольно поздно и Павел, которому необходимо было рано вставать, хотел предложить дядюшке ложиться спать, но здесь дядюшка неожиданно спросил племянника: «А хочешь узнать, что со мной произошло, когда я воевал в штрафбате?»
Павел даже растерялся от такого прямо заданного вопроса и в первый момент не знал что ответить. Тогда дядя «помог» ему: «Да знаю, что хочешь, только рано тебе вставать и на завод переться. Но ты не переживай, я кратко расскажу и уверен, что тебе будет очень любопытно узнать некоторые вещи».
После таких слов Павел, безусловно, сразу согласился и приготовился внимательно выслушать рассказ родного дяди, с которым он случайно встретился. И тот ему рассказал следующее:
«Однажды, дело было глубокой осенью, немцы тщательно закрепились на высоте «Безымянная». Укрепления у них были колоссальные. Пулемётные точки, доты и даже умело встроенные артиллерийские орудия. Да и насчитывалось их там несметное количество. Не только вражеские офицеры, но и почти все солдаты, как это ни странно были вооружены автоматами, винтовок было мало.
Правда, необходимо отметить, что высота была не столь высокой по общепринятым меркам. Это была невысокая но очень растянутая гора, которая незначительно господствовала над окружающей местностью. Но высота хоть и была средних размеров, но само её расположение обеспечивало немцам прекрасный обзор поля боя и расположения противника на значительное расстояние. Это обеспечивалось тем, что на расстоянии нескольких километров перед высотой располагалось широкое степное поле, или, иначе говоря, поле нашей возможной атаки с целью захвата столь важной высоты противника.
С данной высоты немцам был надёжно обеспечен великолепный обзор важных элементов прилегающей к высоте местности. Они прекрасно с помощью биноклей видели маленькую деревушку, в которой располагался наш штрафбат. Они также отчётливо наблюдали просёлочную дорогу, которая, кстати, противнику была видна «как на ладони». Они с удовольствием искупались бы в небольшой речонке, через которую пролегала крохотная переправа. Ну а малюсенькие холмики, которые совершенно не закрывали наше месторасположение, они, видимо, рассчитывали использовать во время своей будущей стремительной атаки на наши позиции.
Кроме того, высота своей довольно ровной конфигурацией была удобна фашистам для размещения на ней наблюдательных и командных пунктов, а также создавала прекраснейшие условия для прицельного огня по противнику.
И вот, как и следовало ожидать, наш штрафбат получил срочное задание. С винтовочками системы Мосина, с небольшим количеством гранат молниеносным штурмом захватить эту высоту и удерживать её до тех пор, пока не подойдут наши регулярные части, которые находились где-то позади нас, и, как мы догадывались, ещё только готовились к предстоящему штурму. Командиры их особенно не торопили, потому что всем было чётко указано распоряжение вышестоящего командования: высоту будут брать именно штрафники. А вот когда они доложат о её взятии, вот только тогда регулярные части Красной Армии бросятся к этой самой высоте, чтобы закрепить успех и окончательно выбить остатки немцев (если они там ещё где-то укроются) с этого опасного участка.
Перед решительной наступлением на, фактически, неприступную для нашего батальона высоту, мы все выстроились на противоположном краю деревеньки, за сто метров позади которой начинался довольно густой лес. Командир, посмотрев на всех нас высокомерным и даже несколько презрительным взглядом, произнёс перед нами высокопарную речь. Его речь, естественно, сводилась к тому, что мы своим бесстрашием и героизмом обязаны искупить позорную вину перед нашей Великой социалистической Родиной, строящей самое светлое общество на планете – Великий и непобедимый Коммунизм. Он сказал, что совершенно не сомневается в нашей преданности Великой Отчизне, в нашей отваге и в нашей непоколебимой вере в Победу.
«Своим подвигом, – отметил командир, – вы хоть ненамного, но всё же приблизите долгожданный час Победы над проклятым врагом. Вы обязаны проявить чудеса храбрости и отваги, потому что обстоятельства для вас складываются тяжёлые и вы, тем более, должны понимать, что если исполните свой долг до конца, то будете отпущены досрочно из штрафного батальона в свои прежние части. Ну а если наоборот, то…». Здесь командир не стал договаривать, потому что и без всяких пояснений всем было ясно, что ждёт штрафника, если он проявит хоть малейшую трусость и панику. Его в данном случае ждал неминуемый расстрел на месте.