Александр Тапилин – Атака на земную цивилизацию (страница 4)

«Да, это же настоящий подлинный ужас. И неужели этого офицера за такое никак не наказали? Ведь это же явно, что он перестарался в своём мщении и в своей ненависти к этому бедному солдатику».

«Я скажу больше, – ответил Тимофей, – были свидетели, которые прекрасно видели, что застрелил офицер штрафника специально. Но этот самый офицер – убийца спокойно заявил, что солдат, якобы струсил и не поднялся в атаку, как его он не подгонял. Командир объяснил всем начальникам, что этого солдата необходимо было всегда насильно гнать вперёд, потому что он не только трус, но и изменник Родины, который не хотел её защищать».

«Но ты ведь дядя мне чётко сказал, – задумчиво произнёс Павел, – что были свидетели невиновности этого красноармейца. Они ясно видели, что командир застрелил его просто так, из-за обычной ревности. Неужели нельзя было штрафникам, объединившись после боя, составить коллективную жалобу? Неужели они не могли в этой жалобе конкретно доказать своим начальникам именно то, что офицер совершил преступление, за которое его необходимо жестоко наказать».

«Всё не так просто, дорогой родственник, – медленно произнёс дядя, закуривая папиросу, – я не утверждаю, что все офицеры пороли и убивали штрафников за разные их грехи. Я просто хочу сказать, что в отдельных штрафбатах, в которых командирами являлись откровенные подонки и мерзавцы, такие случаи имели место, хотя, конечно, в очень ограниченном количестве. Но я тебя обманывать не буду. Я тебе рассказал случай, который, действительно, имел место в том подразделении, где мне в течение двух страшных месяцев пришлось повоевать».

«Но неужели вышестоящее начальство так ничего и не узнало? Я ведь не сомневаюсь, что тот офицер презирал всех солдат-штрафников, и за людей-то их не считал, поэтому мог и пороть их и убивать, а ему всё сходило с рук. Конечно, я понимаю, что это исключительный случай. Может быть, подобных случаев были единицы, но они всё-таки были. Но во время Великой войны против ненавистного врага такое просто недопустимо. Так что я считаю, что солдаты неправы, им необходимо было поднять этот вопрос перед вышестоящими командирами».

«Я не знаю продолжения этой истории, – снова медленно, пуская кольцами папиросный дым, проговорил Тимофей, – здесь всё слишком сложно и запутано. Вполне вероятно, что у этого офицера была своя «рука» в штабе дивизии, или даже в штабе армии, и поэтому он прекрасно понимал, что его всегда прикроют. Кстати, он частенько вёл себя откровенно нагло: мог просто так ударить солдата, назначить сразу несколько нарядов вне очереди, арестовать с содержанием на гауптвахте до двадцати суток, лишить обеда, посадить под домашний арест и всё всегда ему сходило с рук. Почему, я этого объяснить, к сожалению, не могу. Но, дорогой племянничек, знай, что тот штрафной батальон, в котором я воевал, был всё-таки, я в этом уверен, не нормой, а досадным исключением в военных буднях».

«Мы говорим о повседневных буднях армейской жизни, – задумчиво проговорил Павел, – но ведь не это главное на войне. Главное – это всё-таки тяжёлые бои, это каждодневный риск жизнью и здоровьем. Тем более, если учесть, что ты воевал в штрафном батальоне. Что ты можешь сказать об этой главной стороне твоего пребывания в самом пекле войны? Можно ли сравнить риск штрафников с риском обычных воинских частей в серьёзных боях?»

«Ты, понимаешь, дорогой племяш. Если я сейчас тебе начну растолковывать в какие атаки мне приходилось ходить, и, вообще, как я умудрился остаться в живых, то, извини меня, моя, так называемая информация, тебе ничего не даст. Ты не почерпнёшь из неё ничего особенного. Поэтому я тебе о своих так называемых «подвигах» говорить не буду. А не буду я говорить тебе об этом именно потому, что не вижу здесь ни малейшего смысла. Если ты хочешь узнать об атаках, о рукопашных схватках, то лучше спроси об этом обычного солдата, который воевал в обычной части, особенно если он окажется словоохотливым. Я уверяю тебя, что он наговорит тебе всякой всячины, которую ты примешь за чистую монету. Он опишет свои военные приключения в таком привлекательном свете, с таким энтузиазмом, что ты не только примешь их за «чистую монету», ты начнёшь восхищаться героизмом своего собеседника».

«А что же здесь, собственно плохого, – с удивлением спросил Павел своего дядю, – рассказывать подробно о своих героических поступках во время войны?»

«Да ничего плохого в этом нет, – пояснил племяннику Тимофей, – но всё же лучше было бы, если бы так называемый «герой» рассказывал об этом же самом на каком-нибудь пионерском сборе, вот там бы это слушалось прекрасно, и школьники сидели бы, глядя на него с раскрытыми от удивления ртами».

«Я не понимаю тебя дядя. Мы должны свято чтить память о минувшей войне и помнить героизм и самопожертвование нашего народа», – с некоторым негодованием и недовольством произнёс племянник.

«Ты абсолютно прав, – поддержал племянника Тимофей, – я с тобой полностью согласен и возражений никаких не имею. Но вся загвоздка, дорогой мой, состоит именно в том, что но на самом деле, девяносто процентов так называемых героических воспоминаний окажется обычным плодом неуёмной фантазии солдата, которую он сам, с течением времени, посчитает подлинной правдой».

«Интересно, дядя, – задумчиво проговорил племянник, – вот ты так оригинально объясняешь военные воспоминания солдат, что они получаются у тебя почти сплошь обыкновенными врунами, но ведь такого не может быть. Я не исключаю, конечно, некоторого преувеличения отдельных героических эпизодов, но общая картина подвига от этого не стирается и не может стереться, потому что героизм, особенно военный, он всегда останется именно героизмом, как ты не крути».

«Да я, мой милый племяш, вовсе не собираюсь обвинять фронтовиков во вранье. Дело здесь совсем в другом. Дело здесь в обыкновенных свойствах нашей человеческой памяти, которая имеет свои собственные законы. Она сама вычленяет и выпячивает необходимые рассказчику эпизоды, выдвигая на первое место именно самые главные для него. А что может быть самым главным событием для участника суровой войны? Конечно, его героические поступки, которые, совершенно справедливо он пытается выпятить, выделить, и построить общую картину именно такой, что вся его военная биография состояла сплошь из подобных доблестных поступков. Но ведь такого не бывает, и ты сам это прекрасно понимаешь».

«Я не понимаю до конца твои мысли, дорогой дядюшка. Конечно, не вся война состояла сплошь из героических поступков, но ведь они были, и почему бы фронтовику не выделить эти поступки, не остановиться на них подробнее. Что же в этом плохого? Зачем ему, например, рассказывать о том, как он спал во фронтовой землянке, лежал в госпитале или ел кашу из котелка? Это же никому не интересно».

«Да, это, конечно так, – задумчиво произнёс Тимофей. Но здесь есть ещё одна сторона вопроса. Война – это слишком суровое испытание для человеческой души. Это испытание сущности человека, его внутренних резервов, поэтому воспоминания с течением определённого времени теряют свою остроту и превращаются в некую абстракцию, которую можно истолковать как угодно, тем более, что проверить их истинную подлинность очень сложно».

«Значит, получается, – очень осторожно проговорил племянник, что в острых воспоминаниях происходит некая подмена, которую человек может и не заметить, приняв вымысел за подлинную правду, так?»

«Ну, это крайности. Это ты, конечно, преувеличил. Не вымысел принимается за подлинную правду, а частичная неправда или преувеличение, принимается за подлинный поступок, которому все верят. Мы же не знаем на самом деле, как именно совершались известные всей стране подвиги, мы не знаем и, возможно, никогда не узнаем, как эти подвиги происходили на самом деле. И здесь, я повторяю, мы вступаем в сложную область человеческой психики, на которую могут повлиять множество неизвестных науке факторов».

Собеседники на некоторое время замолчали. Скорее всего, они сами не ожидали, что их разговор неожиданно перейдёт в область психологии и человеколюбивой психики. Поэтому, оба немного растерялись. Наконец, Павел, потрогав в раздумье свой довольно высокий лоб и нахмурив брови, уверенно пробормотал:

«В связи с нашими рассуждениями у меня мелькнула тоже очень оригинальная мысль. Я почему-то подумал, что с течением времени военные воспоминания превращаются, по крайней мере, частично, в некую галлюцинацию, в некий магический ритуальный круг. А из этого круга выбраться фронтовик уже не может. А не может он выбраться из него потому, что этот круг – своеобразная иллюзия, своеобразный сон наяву. Это напоминает состояние человека, который только что проснулся. Человек в первый момент может отчётливо помнить все даже малейшие подробности сна, но через несколько секунд, они, эти подробности, как бы уплывают от него в некий его внутренний мир и только иногда отдельными яркими отрывками воочию встают перед ним во всей своей красе».

«А какая связь сна с военными воспоминаниями?» – Заинтересованно спросил дядюшка своего молодого племянника, и Павел моментально ответил:

«Война – это психическое переживание. Сон, он тоже связан с психикой. Когда человек испытывает неимоверные трудности, да ещё в течение длительного времени, спит урывками, постоянно находится между жизнью и смертью, внутреннее волнение не оставляет его, то это можно вполне сравнить с неким затянувшимся довольно страшным сном. Но вот, наконец, долгожданная Победа!!! С человека, помимо его воли, это напряжение моментально спадает. То есть, ты меня, наверно, понимаешь, дорогой дядя. Война – это условный сон. Победа – это просыпание, а дальше? Что, собственно, может быть дальше? Обыденность, рутина, повседневные мелочные заботы. Они заполняют значительную часть жизни бывшего фронтовика. Да это уже и не фронтовик, это бывший фронтовик, которого теперь везде оценивают как обычного человека в обычной жизненной обстановке».