Александр Тапилин – Атака на земную цивилизацию (страница 3)

Мысленные размышления Павла внезапно прервал уверенный голос дяди. До этого они оба молчали достаточно долго, поэтому от неожиданного громкого и уверенного голоса Тимофея, Павел по-настоящему вздрогнул. Он почему-то не ожидал, что дядя так чётко заговорит и поэтому в первый момент даже чуточку растерялся. Но потом довольно быстро всё встало на свои места, и Павел начал внимательно слушать всё то, что решил сообщить ему его близкий родственник. А близкий родственник с каждой минутой говорил всё увереннее и через несколько минут все сомнения окончательно улетучились из головы Павла, который полностью отвлёкся на самую суть того разговора, который навязал ему дядя.

«За что я попал в тюрьму, пока тебе знать, я думаю, не следует, хотя в принципе, никакой особой тайны здесь нет. Со временем ты сам узнаешь истинные причины. Сейчас я об этих самых причинах просто не желаю говорить, потому что не такое сейчас время. А вот о жизни в самом тюремном лагере я бы мог поведать тебе очень много любопытных вещей. Тут, пожалуй, хоть роман пиши, но вот беда, писательского таланта у меня совершенно нет».

Здесь дядя внезапно прекратил говорить, а внимательно посмотрел прямо в любопытные и настороженные глаза своего крестника, а затем медленно и чётко пробормотал, как бы размышляя сам с собой:

. «Но, может быть, когда-нибудь ты напишешь в художественных образах все те приключения, часть которых я тебе сейчас с удовольствием расскажу. Только не удивляйся, я не оговорился. Расскажу я тебе некоторые свои тюремные похождения именно с удовольствием, хотя ты можешь воспринимать их как хочешь. Единственное о чём хочу предупредить: пока то, что я решил тебе поведать, не рассказывай никому, в том числе и нашим родственникам».

Павел был очень удивлён такому пространному вступлению его дядюшки, но, понимая, что за всем тем, что сказал ему сейчас его близкий родственник, что-то кроется. Это может быть, либо какая-то неведомая ему тайна. А, возможно, Тимофей просто не хочет до поры до времени раскрывать все тонкости его запутанного дела. Поэтому Павел моментально дал полнейшее согласие в том, что будет молчать как рыба и никто, никаким способами не узнает от него даже малейших подробностей происшедших с его дядей приключений. Итак, дядюшка начал свой довольно длинный рассказ.

«Меня арестовали в самой серёдке войны, в июне тысяча девятьсот сорок третьего года и сразу направили в штрафбат. Ну, я думаю, что такое штрафбат тебе, дорогой племянничек, объяснять нет никакой необходимости. Ты должен сам прекрасно об этих штрафбатах, или, если расшифровать, штрафных батальонах, прекрасно знать. Но всё же я не думаю, что ты знаешь все тонкости того, как именно воевали эти батальоны, а имеешь лишь общее представление о них. Поэтому, разреши, я тебе очень кратко, всё-таки поясню, в чём главная их особенность».

Постепенно в голосе дяди появилась некая уверенность, и он, смотря прямо в любопытные глаза Павла, довольно громко продолжал говорить:

«Штрафные батальоны формировались из офицеров, политработников и младших командиров, которые совершили нетяжкие воинские преступления или проступки дисциплинарного характера. Кроме того, в эти батальоны могли попасть граждане, осуждённые за преступления небольшой тяжести. За тяжкие преступления или политзаключённые никогда в подобные батальоны не направлялись. Что касается уголовников, то попадали они в штрафбаты крайне редко, а рецидивисты туда вообще никогда не попадали».

Здесь Павел чтобы не сидеть бездумным истуканом решил принять хотя бы посильное участие в разговоре и задал опытному в нелёгкой жизни и сообразительному дяде немного наивный вопрос (правда, опять сразу пожалел об этом).

«Ведь красноармейцы, которые воевали в этих батальонах, отбывали своеобразное наказание. И целью участия их в составе особых штрафных подразделений было в первую очередь искупить свою вину перед Родиной, правильно я понимаю?»

«Если подойти формально, то ты абсолютно прав. Но, я повторяю, если подойти формально. Существовало множество тонкостей, часто обойти которые было просто нереально, и военнослужащий, который проявлял чудеса храбрости в боях или, даже совершил маленький подвиг, мог продолжать воевать в штрафбате ещё долгие месяцы, хотя по всем правилам, должен был уже давно быть переведён в обычное воинское подразделение».

«Но неужели, как я слышал, в штрафбатах были случаи издевательства над солдатами со стороны офицеров, и это сходило офицерам с рук?» – Спросил в некотором недоумении Павел.

«А что ты считаешь, – проговорил Тимофей, – что офицеры не позволяли себе ни малейшего нарушения по отношению к рядовым. Да я тебе сколько угодно могу привести примеров злостного и даже злобного отношения командиров подобных батальонов к солдатам. Например, у нас в ближайшем обычном медсанбате, а в штрафных подразделениях, как ты понимаешь, не было собственного медицинского персонала, работала симпатичная медсестра. На неё заглядывался один из офицеров, командующий штрафниками. Но она на него не обращала ни малейшего внимания, ну, не нравился он ей, ведь такое часто бывает».

«Неужели он её изнасиловал или, по крайней мере, попытался это сделать?» – Расстроенным голосом спросил племянник и с нетерпением дожидался ответа, потому что дядя в очередной раз задумался, видимо, прикидывая в уме, стоит или нет рассказывать подлинную правду человеку, который по-настоящему верит в светлое коммунистической будущее (Павел собирался подавать заявление в партию). Наконец, Тимофей решился:

«Понимаешь, здесь дело вышло самым паршивым образом. Эта самая девица умудрилась влюбиться в простого солдата-штрафника, который однажды был легко ранен и явился к ней на перевязку. И вот эта самая раскрасавица начала всячески «строить глазки» этому солдатику. И постепенно этот глупенький солдатик стал реагировать на её явные знаки внимания. Более того, он стал наведываться в расположение медсанбата даже в обычное время».

«А разве он имел такое право как солдат штрафного батальона?» – Сразу поинтересовался Павел, на что дядя ему моментально ответил:

«Согласно дисциплинарным ограничениям, штрафники, как собственно и солдаты обычных воинских подразделений, не имели права действовать самостоятельно, в обход своего начальства. То есть просто так, без разрешения своего командира, посещать медсестру он права никакого не имел».

«То есть, он нарушил дисциплину, отвлекая медсестру от её прямых обязанностей по лечению раненых? Я правильно тебя понял, дядя?»

Дядя кивнул и сразу продолжил: «Понимаешь, племянничек, этим дело не ограничилось. Эта глупая девка собственной персоной стала являться к нему в штрафбат и сидеть там часами, болтая разную околесицу и мешая бойцам готовиться к очередному заданию или бою. Она без разрешения начальника медсанбата покидала своё непосредственное и такое ответственное место работы, отлучаясь на неопределённый срок. Это также с её стороны являлось грубейшим нарушением».

«Ну и чем же вся эта историйка завершилась? – Спросил Павел, – я уверен, что ничем хорошим она завершиться не могла».

«А дело завершилось настолько печальным образом, что даже представить тяжело. Однажды тот самый офицер, которому очень сильно нравилась эта особа, застал её в расположении своего подразделения. А застал он свою зазнобу как назло в такой момент, когда она находилась рядом со своим любовником из штрафбата. Получилось так, что заглянул офицер в палатку штрафников именно тогда, когда эти два голубка, если можно так выразиться, крепко обнимались и целовались. А ещё, ты, конечно, извини меня, дорогой крестник, они открыто занимались на полную мощность таким делом, о котором и говорить-то стыдно. Они, естественно, оба были полураздетые, хотя на дворе стоял октябрь месяц».

«Представляю, – пробормотал Павел, – как рассердился офицер на обоих»,

«Слово «рассердился», – ответил Тимофей, – здесь слишком слабое. Он не рассердился, он рассвирепел. Она-то сразу, как ты понимаешь, убежала, застёгивая уже на пути куртку и напяливая шапку, а вот с ним офицер решил расправиться по-настоящему».

«И каким же образом? Что ты, дядя, имеешь в виду под этим самым – «по-настоящему?»

Сначала, в качестве так сказать разминки, этого бойца высекли кнутом не просто до потери сознания, а, в полном смысле слова, до полусмерти. Это ещё хорошо, что он довольно крепким оказался».

«Да, это, действительно, круто», – проговорил Павел, – получается жестокое телесное наказание».

«Но это ещё цветочки, – неожиданно для Павла произнёс Тимофей, – ягодки-то впереди оказались».

«А какие же это ягодки?» – Поинтересовался заинтригованный Павел.

«А ягодки такие, – чуть медленнее произнёс дядюшка. – Во время очередной, фактически, смертельной атаки, когда штрафников погнали на мощные вражеские позиции, когда этот самый боец только ещё выскакивал вместе с остальными штрафниками из окопа, этот самый офицер быстро подошёл к солдату сзади и почти в упор выстрелил ему в затылок из нагана. А затем, после того, как тот свалился обратно в окоп, он, со всего размаха, ударил штыком этого красноармейца прямо в сердце. Да ударил ещё с такой ненавистью, с такой зловещей силой, что штык прошёл насквозь, и лезвие штыка вылезло с другой стороны из-под левой лопатки бойца».