Александр Тапилин – Атака на земную цивилизацию (страница 2)

Конечно, Тимофей ждал этого вопроса от своего учёного племянника, но когда вопрос неожиданно прозвучал, Тимофей почему-то растерялся. Он прекрасно понимал, что их разговор, начавшись так безобидно и даже наивно, постепенно переходит в совершенно другую плоскость, очень серьёзную, а для Тимофея, одновременно, и в очень личную. Он понимал, что его племяннику сложновато будет разобраться в его запутанной и исковерканной судьбе, потому что вся жизнь его, в сущности, состояла почти из одних «подводных камней». Он понимал, что его умный племянник видит только вершину того огромного айсберга, большая часть которого, по законам матушки-природы, всегда скрыта в морских или океанских пучинах.

А любознательный племянник продолжал забрасывать своего дядю вопросами:

«Скажи всё-таки, дядя Тимофей, ты давно освободился? А давно в наш город приехал, устроился ли на работу, где проживаешь?»

«Ну, прям, забросал вопросами, дорогой племянничек», – прогнусавил недовольным голосом Тимофей, а затем попытался ответить на некоторые вопросы Павла.

«Освободился я, дорогой племянничек, недавно, всего два месяца назад, поездил по разным городам, в каждом пытался устроиться на более-менее сносную работу, но, к большому сожалению, меня нигде не брали по известным тебе причинам».

«Понимаю, – ответил Павел, – ну а здесь ты давненько?»

«Да, нет, сегодня только днём на поезде прибыл».

Здесь Тимофей как-то неожиданно замолчал, словно крепко задумался, то ли что-то вспоминая, то ли просто неудобно ему стало говорить дальше. Но Павел, понимая, какую нелегкую противоречивую жизнь прожил этот ещё совсем не старый человек, не торопил его. Он не знал всю биографию своего дяди, лишь отдельные отрывки его жизни иногда передавали ему его родственники. Но эти отрывки не могли помочь Павлу разобраться в сложных перипетиях судьбы Тимофея. Наконец, Тимофей, глубоко вздохнув, буквально на одном дыхании, выпалил, хотя дались ему эти слова, судя по выражению его лица, очень даже нелегко:

«Я ведь на тебя, собственно, рассчитывал. Хотя тебя восемнадцать лет не видал, но слышал от многих родственников, что человек ты хороший, даже замечательный, в беде родного дядю не оставишь. Завтра с утра пойду работу искать в вашем городишке. Сегодня мне уже кое-что обещали, но не знаю, получится ли, тем более с моей «прекрасной» биографией. Здесь ведь как? Сегодня вроде: «Давай вкалывай, берём. Нам рабочие очень сильно нужны», а завтра: «мы внимательно просмотрели вашу анкету, и пришли к общему заключению», понятно к какому. К такому, что мне сразу становится ясно, они мне просто не доверяют. Но считая неудобным говорить это прямо, говорят завуалировано, что «у них неожиданно закончились вакансии» и всё такое прочее. Так что, дорогой племянничек, может и не светит мне ничего, особенно из-за последних политических событий (Тимофей кивнул на газету, лежащую на столике Павла). Тогда и в городишке вашем не задержусь, не буду тебя стеснять, а двинусь по белу свету дальше».

Здесь любопытство настолько распылило Павла, что он не выдержал и начал усиленно говорить, да так чётко и довольно быстро, что Тимофей оказался просто не в состоянии при всём своём желании остановить разговорившегося племянника:

«Дорогой дядя. Я тебя почти совсем не знаю. Ты приезжал на нашу с тобой Родину на моей памяти всего один раз и то в то время, когда я был довольно маленьким. Ты приезжал, когда мне было, как мы с тобой уже вспомнили, всего восемь лет. С тех пор я тебя никогда не видел. Но я слышал о тебе очень много самых разных противоречивых вещей. Конечно, я не собираюсь тебя пытать и требовать, чтобы ты мне сейчас подробно рассказывал о главных событиях своей, я в этом не сомневаюсь, бурной жизни. Но ответь мне на один единственный вопрос. И учти, как бы ты мне ни ответил – правду или нет, твой ответ останется между нами. Я обещаю, что никогда, никому, ни при каких обстоятельствах, не буду даже намекать на то, что ты мне расскажешь».

«Но что именно ты желаешь от меня услышать, дорогой племянник, какой этот один единственный вопрос, который, как я понимаю, гложет твоё любопытство? Ты я вижу, стесняешься и никак не решишься задать мне этот мучающий тебя вопрос. Ну, так смелее, не надо бояться. Я ведь не только твой родной дядя, но и твой крёстный, если, конечно, ты ещё не забыл об этом».

Конечно, Павел не мог забыть об эпизоде, о котором постоянно вспоминали его родственники. Как оригинально крестил его дядя, когда самому Павлу, если верить рассказам, был всего год и три месяца отроду. Но в данном случае совершенно другое волновало и даже немного мучило порывистую и всегда сомневающуюся душу Павла. Перед тем как задать этот «оригинальный» вопрос Павел долго анализировал все возможные обстоятельства ответа близкого родственника. Это было вызвано тем, что в родной деревне, как здесь было сказано, о Тимофее ходили самые разные слухи и сплетни. Некоторые считали его настоящим Героем, другие хитрым приспособленцем. Но были и такие, которые абсолютно не сомневались, что Тимофей является врагом народа, предателем Родины и заслуживает высшей меры наказания. И считающих именно так, было не менее трети взрослых жителей деревеньки.

Павел в силу возраста, а также в силу того, что, фактически, не знал своего дядю, совершенно не представлял истинные причины такого неоднозначного и противоречивого мнения односельчан о Тимофее. Поэтому, чтобы решиться задать тот вопрос, который не давал ему покоя с того самого момента, когда дядя внезапно появился в его холостяцкой квартире, он долго мысленно анализировал внутренние порывы своей ещё почти юношеской души. Эта душа в самой своей глубине очень трепетно и осторожно прикидывала возможные варианты развития событий, которые последуют после заданного вопроса.

Среди этих вариантов, Павел, на полном серьёзе не мог полностью исключить такого варианта, что родной дядя его просто зарежет в его собственной квартире и быстро исчезнет из этого небольшого городка в неизвестном направлении. Но всё же определённый жизненный опыт (в первую очередь военный) подтолкнул внутренние силы Павла и он, в конце концов, решился, мысленно проговорив известную всем поговорку: «Либо пан, либо пропал».

«Дядя Тимофей, – начал очень медленно Павел, – а можешь ли ты мне сказать, за что всё-таки тебя посадили, и что тебе довелось пережить в тюремном лагере, ну если вспомнить хотя бы самые интересные случаи?» Несмотря на то, что Тимофею в тот период был уже сорок один год, и он был на пятнадцать лет старше своего племянника, Павел сразу начал обращаться к своему крёстному на «ты».

Когда Павел задал свой вопрос, до него сразу дошло, какую в принципе нелепицу он спросил у родного дяди. «Видимо, это из-за моего волнения», – сразу подумал он. У Павла после заданного им вопроса появилось такое чувство, что он получил двойку на экзамене во время очередной сессии.

«Какая-то ерунда полнейшая получилась, – мысленно Павел волновался всё сильнее и сильнее, – как я мог так открыто и нагло спросить, за что человека посадили? Это получается, что я какую-то пытку как партизану на допросе близкому человеку устраиваю, – ну-ка, дескать, признавайся немедленно. А, может он не хочет признаваться? Может здесь дело очень тонкое, которое трудно объяснить простыми словами».

Мысли продолжали кружиться в захмелевшей голове Павла: «А, возможно, трудно ему растолковать мне, человеку, который в жизни разбирается гораздо меньше его, все те жизненные перепутья, жизненные передряги, в которых он, возможно, и не виноват вовсе, а просто таким нелепым образом сложились обстоятельства. Может даже, его просто подставили. А если это так, то он не имеет морального права в силу конкретных обстоятельств, рассказывать мне все тонкости того дела, которое сыграло с ним либо роковую роль, либо просто злую шутку».

Но на этом Павел как скромный и немного стеснительный человек не мог успокоиться. Лихорадочные мысли образовали в его голове некий круговорот: «Я его спросил об интересных случаях в тюремной камере, как будто тюремная камера – это сплошное развлечение. Что за нелепость и полнейшую глупость у умудрённого жизнью человека я додумался спросить? Это надо же было этакую чушь сморозить? За кого теперь меня родной дядя посчитает? Или за круглого болвана, или за жалкого человека, который даже не умеет деликатно и с максимальной осторожностью подходить к столь противоречивому вопросу, как тюремное заключение».

Тимофей долго молчал. Павлу прекрасно было видно, что он раздумывает, видимо о том, как бы осторожнее и более гладко ответить племяннику. Павел, естественно, сидел, как каменный. Он боялся теперь, даже ненароком, нечаянно, что – либо проговорить, а с опаской ждал, усиленно раздумывая, что же будет дальше? Ответит ли хотя бы как-нибудь на поставленные им вопросы его дядя, или как-то отшутится? А, может, открыто назовёт его некультурным, приставучим человеком? Кто его знает теперь, как пойдёт их и без того непростой, немного натянутый разговор? Не исключено, что дядя крепко обиделся на своего родного племянника. А если это так, то он встанет сейчас, набросит плащ и покинет эту квартиру навсегда, и неизвестно тогда, встретятся ли они когда-нибудь опять?»