Александр Суховиев – История доброго человека (страница 4)

Гул в голове Денни превратился в оглушительный рокот. Он не целился. Просто поднял массивную железку и нажал на спуск. Грохот разорвал воздух. Первое животное дёрнулось и рухнуло на бок. Ухмылка второго сползла с лица, сменившись идиотским изумлением, а затем паническим страхом. Он поднял руки и замер, захлёбываясь словами:

— Нет! Стой! Не надо! У меня дети, слышишь, дети! Я не хотел!

Но Денни слышал только одно, повторяющееся: «дети-дети-дети». Это слово стало тормозом. Оно не вызывало жалости, но меняло режим в его голове, переключая восприятие с приказа «устранить угрозу» на осознание: «перед тобой человек». Внутри произошло короткое замыкание. Рука, готовая нажать на спуск, зависла. Он не смог применить силу из одного мира — мира служанки Томы и заповеди «не убий» — к объекту из другого, полного хаоса и абсолютного зла. Он пощадил чудовище.

Эхо выстрела ещё висело в воздухе, смешиваясь со звоном разбитой посуды, когда с улицы донёсся громкий окрик и топот сапог. Патруль. Их казарма была через дорогу, они слышали всё.

Мир для Денни сузился до туннеля. Слёзы, горячие и солёные, заливали глаза, превращая огни за окном в расплывчатые жёлтые шары. Он ничего не соображал. Инстинкт выживания, дикий и первобытный, вырвался на поверхность, сметая шок и ужас. Денни даже не взглянул на того второго, который скулил, прижавшись к стене. Он просто рванул прочь.

Мальчишка метнулся через знакомые комнаты — в прихожую, к дальней кладовке, где под потолком чернела лазейка на чердак. Он вскарабкался вверх, царапая колени о старые ящики, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Снизу уже ломились в парадную дверь, слышались грубые голоса.

На чердаке царили темнота, пыль и запах старой древесины. Лунный свет пробивался сквозь щель в кровле, указывая путь к слуховому окну, ведущему на крышу соседнего дома. Денни, не раздумывая, протиснулся в проём. Холодный декабрьский воздух обжёг лёгкие. Он побежал по скользкой, покатой кровле, балансируя на грани падения, не чувствуя ни страха высоты, ни холода — только жгучую потребность убежать, исчезнуть.

Преодолев скаты, он спустился по водосточной трубе во двор, знакомый с детских игр, и рванул через тёмные переулки к бараку. Денни бежал, спотыкаясь о выбоины и задыхаясь, в ушах теперь стоял не звон, а тихий стон матери. Он думал, что в нём слышна только боль.

В убогую комнатушку он ворвался без стука — в пыли, с побелевшим лицом. Тома, увидев его, не спросила ни слова. Она вскрикнула, подхватила мальчишку, прижала к своему тёплому, пахнущему хлебом и мылом телу, заслонив от всего мира. И только тут, в безопасности, в крепких, надёжных руках, сжимавших его окаменевшие плечи, защита дала сбой. Адреналин отступил, и на его место хлынуло понимание.

Оно пришло не как мысль, а как картинка, проявившаяся в памяти с ужасающей чёткостью. Не лицо матери, когда он ворвался в комнату. А её поза. То, как неестественно вывернута была рука. Как запрокинута голова. И самое главное — полная, абсолютная неподвижность. Ни вздоха, ни звука. Ничего.

Денни замер в объятиях Томы. До слуха донёсся шёпот её молитвы: «Отче наш, иже еси на небесах…» В этот миг две реальности столкнулись: та, в которой он стрелял, чтобы спасти, и та, которую видел на самом деле.

— Она не двигалась… — выдохнул он хриплым, чужим голосом. — Тётя Тома… Она… она уже не дышала.

Слова, будто кислотный дождь, сожгли последние иллюзии. Он не спасал. Он мстил. А может, и не мстил вовсе — просто стрелял в пустоту, в то время как настоящие убийцы уже совершили своё дело. Ярость, выстрел — всё было бесполезным жестом. Он опоздал. Не защитил её. Позволил им лишить её жизни до того, как решился войти.

Осознание обрушилось на него всей тяжестью. Денни не выдержал и разрыдался — не по-детски, а глухими, надрывными рыданиями, в которых была и злость на себя, и беспомощность, и окончательная, беспросветная пустота. Тома только крепче прижимала его к себе, а её молитва становилась громче, пытаясь заговорить, отчитать этот ужас, эту непоправимую беду.

Неделя в подполье у Томы была похожа на жизнь в стеклянном колоколе. Каждый скрип на лестнице, любой стук в дверь заставляли Денни вздрагивать и замирать. Они ждали, и это ожидание изматывало сильнее любой расправы. И однажды утром их нашли. Без шума, с тихой, уверенной эффективностью. Двое в штатском вошли в комнату, деловито огляделись и кивнули на Денни: «Собирайся, паренёк. Идём разбираться».

Они не били, не кричали. Просто повели по ещё тёмным улицам в массивное серое здание с колоннами — бывшую ратушу, где теперь располагался штаб местного СС. Внутри пахло табаком, кожей, бумажной пылью. Денни втолкнули в пустой, ярко освещённый кабинет и велели ждать. Пауза была недолгой.

Дверь открылась, вошли офицер в очках с безразличным лицом и — он. Тот второй. Теперь он был в чистой, отутюженной форме, но под глазами залегли синие тени, а пальцы слегка дрожали. Увидев Денни, немец едва заметно побледнел и отвёл взгляд.

Офицер сел за стол, разложил бумаги.

— Так, — начал он бесстрастно. — Унтер-офицер Краузе даёт показания, что, услышав выстрелы в доме напротив комендатуры, прибыл на место одним из первых. Застал картину: его сослуживец мёртв, гражданка Гудман мертва, в доме никого. Показания, — офицер бросил взгляд на дрожащего Краузе, — записаны. Теперь твоя очередь, мальчик. Где был ты в тот вечер?

Денни молчал, чувствуя, как под давящим вниманием офицера по спине пробегали мурашки. Он боялся. Но сильнее страха его парализовало другое — несправедливость. Этот человек, этот Краузе, стоял здесь живой и лгал. А его мать была мертва.

— Я… я был у знакомых, — тихо выдавил Денни.

— У каких знакомых? Кто может подтвердить?

— Служанка Тома. И её дочь.

Офицер что-то пометил в бумагах. Затем поднял глаза на Краузе.

— Унтер-офицер, взгляните на мальчика ещё раз. Вы абсолютно уверены, что не видели его в доме Гудманов в ту ночь?

Краузе заставил себя посмотреть на Денни. Он задержался на бледных сжатых губах, на синяке под глазом — следе от удара недельной давности. В глазах солдата боролись два страха: разоблачение в изнасиловании и паника перед мальчишкой — его знанием и памятью о том, как тот стоял с пистолетом в руках и мог убить, но пощадил. И, возможно, в этом испуге родился расчётливый инстинкт самосохранения. Он боялся, внутри все тряслось, мутило.

— Господин оберштурмфюрер, — голос Краузе прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я… я не видел этого мальчика. А стрелявший… когда я вбежал, мельком заметил лишь спину. Высокий мужчина. В тёмной одежде. Он выпрыгнул в окно и скрылся.

Ложь повисла в воздухе, густая и осязаемая. Офицер изучающе смотрел то на одного, то на другого. Наконец его взгляд остановился на Денни.

— Что скажешь? Ты что-нибудь видел?

В голове у Денни пронеслись образы: отец у стены, мать на полу, прицел, застывший на спине Краузе… и опущенный пистолет. Этот человек лгал, чтобы спасти свою шкуру, но сейчас его враньё было единственным щитом для мальчика. Сказать правду — значит признаться в том, что был там. А это смерть. Невиновных здесь не оправдывали.

Денни опустил глаза. В его душе что-то окончательно надломилось — не доброта, а вера в саму ценность истины. Правда убила бы его. Ложь подонка давала шанс.

— Я ничего не знаю, — глухо произнёс он. — Меня не было дома. Я ничего не видел.

Офицер постучал карандашом по столу. Дело выходило грязным и запутанным: два трупа, один из которых — немецкий солдат, никаких вещественных доказательств, кроме оружия, и два свидетеля, якобы не видевших друг друга. Расстрелять мальчишку? Можно прямо сейчас. Но за что? Да и время поджимало, а формальных оснований не хватало. Впрочем, парень был сыном уже наказанного «предателя». Подозрительный элемент.

— Ладно, я опаздываю, — отрезал офицер. — Мальчика — в лагерь. Служанку с дочерью отправить туда же.

Холодная констатация поставила точку. Денни не расстреляли — просто списали как ненужный, подозрительный придаток, как возможную угрозу, которую проще изолировать, чем разбираться. Последний акт «доброты» — так и не выпущенная пуля в Краузе — привёл за колючую проволоку и тех, кого он больше всего хотел защитить: Тому и Лилит. Чудовищная ирония не укладывалась в сознании. Денни просто покорно опустил голову, когда к нему подошёл конвой.

Три месяца в лагере стали самым страшным испытанием. Людей десятками вели в газовые камеры. Мать Лилит убили почти сразу — как шутили бессердечные надзиратели, она занимала слишком много пространства. Здесь выживание свелось к простой арифметике: как найти лишнюю кроху хлеба, как занять меньше места, как сделаться невидимым для обезумевшей толпы таких же обречённых. Но для Денни была ещё одна переменная — Лилит. Защита девочки стала единственной осмысленной задачей, якорем, не дававшим ему сойти с ума от голода и ужаса.

Он превратился в её тень. Когда раздавалась похлёбка — жижа из потрохов и гнилой картошки, иногда с плавающими странными волокнистыми кусочками, похожими на человеческую кожу, на которые страшно было всматриваться, — Денни пробивался вперёд. Расталкивая локтями ослабевших, он пытался получить две порции. Однажды высокий, измождённый до скелета мужчина вырвал у Лилит миску. Денни, не раздумывая, бросился на него, впился зубами в его грязную костлявую руку и не разжимал челюстей, пока тот с проклятием не отшвырнул её. Они съели ту похлёбку прямо с пола вдвоём, дрожа от адреналина и страха.