Александр Суховиев – История доброго человека (страница 5)

Ночью они спали вповалку на нарах, и Денни укладывался так, чтобы прикрыть Лилит собой. Он чувствовал направленные на них взгляды — пустые, голодные, лишённые всякой человечности. Взгляды, в которых читался не интерес, а простая оценка плоти. Мальчик шипел на них в темноте, как котёнок, скаля зубы и сжимая в кармане заточенный камень — своё единственное оружие.

Самым страшным были не эсэсовцы с собаками, а те, кто потерял рассудок. Те, у кого в глазах уже горел безумный огонь голода. Однажды, когда Денни отлучился за водой, к Лилит подкралась одна из таких теней. Он не говорил, лишь тянул к ней исхудавшие дрожащие пальцы, глядя на неё не как на человека, а как на кусок мяса. Денни вернулся вовремя. Заметив, что девочка в опасности, он молча, изо всей оставшейся силы ударил камнем в висок.

Тихо, беззвучно. Мужчина просто осел на пол и затих, истекая кровью. В этом месте смерть была самым обычным делом.

Каждый день начинался и заканчивался страхом. Но это чувство стало приручённым, фоном. На переднем плане осталась лишь одна мысль: «Она должна выжить. Она — последнее, что удерживает меня настоящего».

Авианалёт начался внезапно. Сначала где-то далеко завыли сирены, а вскоре небо заполнил нарастающий, рокочущий гул, от которого дрожала земля. Для заключённых это был не ужас, а шанс. Часовые, забыв о пленных, бросились к укрытиям, крича и толкаясь. В хаосе, поглощённом грохотом разрывов и воем падающих бомб, Денни схватил Лилит за руку. Слова не требовались — они побежали.

Они рванулись туда, где забор был частично разрушен прошлым обстрелом, к груде битого кирпича и колючей проволоки, свисающей клочьями. Фрицы стреляли по убегающим. Ребята пробирались перебежками: то падая, то прижимаясь к земле от яростного воя снарядов. Не чувствуя боли из-за адреналина, Денни разодрал в кровь руки, раздвигая заграждение, и всё же сумел сделать проход. Лилит оглушило взрывом, но они не сдавались, пролезли, цепляясь рваной одеждой за ржавые шипы, и оказались по ту сторону — в поле, усеянном воронками. Они бежали, не оглядываясь, мчались под раскалённым небом, и каждый всполох снарядов казался им салютом в честь свободы.

Следующие несколько дней прятались в развалинах, дрожа от каждого шороха. А потом пришла тишина. Не мирная, а настороженная. И сменилась она грохотом другой артиллерии — не с неба, а с земли. Близкими, оглушительными залпами. Они прижались друг к другу в подвале сгоревшего дома и ждали. И вот тогда раздалась речь на незнакомом, немного жёстком, но таком добром языке. Пришло спасение. Город освободили советские солдаты, все радовались и ликовали, встречая освободителей в слезах счастья.

Они вышли из укрытия, держась за руки, и увидели новый мир. Мир, где по улицам ехали не немецкие «тигры», а квадратные зелёные танки с красными звёздами, где солдаты в шинелях, уставшие и суровые, раздавали из кузовов трофейные галеты. Этот воздух пах гарью, пылью и — странно — надеждой.

Привычный путь сам вёл их по знакомым, но изувеченным маршрутам к дому Денни. Он не сразу признал его. Точнее, он вспомнил само место: вот здесь был палисадник, где росла сирень, вот здесь — каменная скамейка у входа. Но самого дома… его не было. Там зияла чёрная пасть из обугленных балок, груд кирпича и черепицы. Всё, что осталось от детства, от памяти об отце и матери, от беззаботной жизни маленького доброго мальчика — превратилось в кучу мусора.

Денни стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Казалось, рухнул последний оплот, последняя связь. Но тут Лилит молча указала куда-то пальцем.

Он перевёл взгляд туда, куда она указывала. Среди хаоса обломков, чуть в стороне, виднелся тёмный провал. Подвал. К нему вела полузасыпанная лестница. Они осторожно спустились. Внутри пахло сыростью, гарью и холодным камнем. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в завале, выхватывали из мрака знакомые очертания: печную нишу, часть стены. И тогда Денни увидел его — кирпичный выступ, уходящий в толщу перекрытия. Часть старого дымохода. Та самая труба с зольником. Он подошёл и прикоснулся ладонью к шершавой, холодной поверхности. Мальчик увидел не просто часть печи, а настоящий знак. Последний осколок прошлого, который не только уцелел, но и предлагал себя в качестве основы для будущего и тёплой надежды.

В сырой, тёмной яме, среди праха всего, что он любил, Денни впервые за долгое время почувствовал не страх и не отчаяние, а тихую, непоколебимую уверенность. Есть крыша над головой. Пусть под землёй, но это шанс выжить. Подвал и уцелевший дымоход были не просто убежищем. Они стали обетованием, данным самой судьбой: «Ты прошёл через испытания. Теперь можешь погреться у своего собственного очага».

Лилит села у стены, обхватив колени руками, и замерла. Она почти не говорила последние дни — после контузии от разорвавшегося рядом снаряда, её трясло по ночам, а днём она смотрела в одну точку и молчала. Есть перестала. Только пила воду, и то через силу.

Денни заметался. Надо было что-то делать. Руки должны работать, иначе голова взорвётся.

Он вышел наружу, туда, где среди обломков валялось то немногое, что осталось от прежней жизни. Нашёл погнутую жестяную кружку, чудом уцелевшую тарелку с отбитым краем, ржавый котелок без ручки. Находки стащил в подвал, составил в углу. Потом собрал палки — обгорелые, сырые, но хоть какие-то. Сложил их у печной ниши. Аккуратно, поленницей, как учил отец: «Дрова любят порядок, сынок. В строю они лучше горят».

Отец.

Денни замер на секунду, прижался лбом к холодному кирпичу дымохода. И вдруг вспомнил.

Мама. За несколько дней до того, как всё рухнуло, она отвела его в этот самый подвал. Тогда здесь было чище, суше, но всё равно пахло сыростью. Она отодвинула какой-то ящик, запустила руку за кладку, туда, где зольник, и вытащила маленький свёрток в промасленной тряпице. «Если со мной что-то случится, — сказала она тихо, — здесь кое-что есть. На чёрный день. Запомни это место, Денни. Только никому не говори».

Он не спросил, что там. Ему было неинтересно. Он просто запомнил.

Сейчас он разгрёб золу у основания дымохода. Пальцы нащупали щель между кирпичами, глубже, ещё глубже. Там, в темноте, что-то лежало. Он вытащил находку — тот самый свёрток, тряпица истлела по краям, но внутри...

Документы. Два конверта — письма, наверное. И драгоценности.

Он высыпал их на ладонь: золотые серёжки с зелёными камнями — мамины, он помнил, она надевала их по праздникам. Тонкая, изящная цепочка с маленьким бриллиантиком в кулоне. И самое главное — обручальное кольцо отца, широкое, матовое, тёплое на ощупь. А ещё — тяжелые любимые отцовские часы с потёртым кожаным ремешком и пожелтевшим циферблатом. Денни прижал их к щеке. Стрелки замерли. Но вещь была настоящей, осязаемой.

Он сунул всё найденное за пазуху, спрятал под рубашку. Холодный металл обжёг кожу.

Лилит сидела там же, где он её оставил. Глаза закрыты, дыхание едва заметно.

— Я сейчас вернусь, — сказал Денни. — Ты жди. Только жди.

Она кивнула. Или ему так показалось.

Он выбежал на улицу. Ноги не слушались, подкашивались от голода, но он бежал. В голове стучало одно имя: Гюнтер. Господин бухгалтер, австриец, работавший вместе с отцом. Он не казался злым — суетливый, вечно заискивающий. Денни помнил, как однажды Гюнтер приходил к маме, и она меняла у него столовое серебро на еду. Австриец мог остаться в городе. Мог помочь.

Дверь открыли не сразу. Хозяин выглянул, узнал Денни, и лицо его дёрнулось — то ли от испуга, то ли от брезгливости.

— Ты чего, мальчик? Зачем пришёл?

— Там Лилит, — выдохнул Денни. — Она умирает. Ей плохо, она не ест, не говорит. Помогите. Я заплачу.

Он вытащил из-за пазухи серёжки и сунул их Гюнтеру в руку. Золото блеснуло даже в сером свете хмурого дня. Мужчина сглотнул.

— Заходи.

В комнате пахло кислой капустой и табаком. Гюнтер усадил Денни на табурет, сам сел напротив, вертя драгоценности в пальцах. Глаза у него стали масленые, загорелись.

— Хорошие серьги, — сказал он. — Настоящие. Откуда?

— Мамины.

— Ясно... Слушай, мальчик. Я знаю одно место в соседнем городе, час езды. Там приют для детей. Есть медсестра, кормят, даже учат чему-то. Крыша над головой, тепло. Но просто так не берут. Надо платить.

— Я заплачу, — Денни сжал в кармане оставшееся. — Серёжек не хватит?

Бухгалтер прищурился, взвешивая золото на ладони.

— На первое время — да. Но чтобы её оставили надолго... нет. Нужно больше.

— Я приведу её, — выпалил Денни и протянул кулон с цепочкой. — А вы... вы позаботитесь? Отвезёте?

— Приводи, теперь точно хватит, — кивнул Гюнтер, глядя на украшение. — Если меня не будет, ключ от комнаты оставлю под половиком. Я всё сделаю.

Денни вылетел пулей. Мчался обратно, спотыкаясь и задыхаясь, а в груди колотилось: «Успею, успею, успею».

Лилит сидела там же. Даже не пыталась встать. Они присел рядом, взял её холодные ладони в свои.

— Слушай, — сказал он твёрдо. — Я нашёл тех, кто тебе поможет. В соседнем городе есть приют — хороший, тёплый, там кормят. Тебя отвезут. Ты поправишься. Поняла?

Она посмотрела на него долго-долго. Потом медленно кивнула.

Он поднял её на руки. Лилит была лёгкой, как птица, почти невесомой. Всю дорогу до Гюнтера она молчала, только прижималась щекой к его плечу, и Денни чувствовал, как дрожит её тело.