Александр Суховиев – История доброго человека (страница 6)
Дверь оказалась заперта. Денни постучал — тишина. Ещё раз, громче — никто не открыл. Он взял ключ под половицей и занёс девочку в комнату, уложил на узкую кровать, укрыл драным одеялом. Лилит открыла глаза, посмотрела на него.
Денни сглотнул. Горло сдавило так, что нельзя было выдохнуть.
— Я буду ждать тебя, — сказал он.
Она кивнула. Глаза у неё были совсем измученные, но ради них он был готов на все. Денни наклонился, поцеловал её в лоб — быстро, почти не касаясь. И вышел.
На крыльце он опустился на ступеньку. Слёзы текли сами по себе, он их не чувствовал, только ощущал солёный вкус на губах. Он не хотел, чтобы Лилит заметила. Она не должна была видеть это.
Сколько он так просидел — минуту, час? — он не знал. Очнулся от звука шагов.
— Она там, — сказал Денни, не оборачиваясь. — Лилит. Я привёл её.
Гюнтер замер, затем быстро скрылся в доме. Денни остался сидеть. Мужчина вышел спустя минуту с озабоченным, деловитым лицом.
— Тяжёлый случай, — произнёс он, глядя куда-то поверх головы Денни. — Слишком запущенный. Ей не просто приют, ей врач нужен срочно. А это расходы.
Он помолчал, потом перевёл взгляд на Денни.
— Ты сам-то как? Живой?
Денни мотнул головой.
— Не ел давно.
Гюнтер кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.
— Вот видишь, — вздохнул он. — У тебя силы кончились, а у неё жизнь на волоске. Я, конечно, помогу, но... Того, что ты дал, хватит, чтобы её устроить надолго. Но на доктора... На доктора нужно ещё.
Денни всё понял. Гюнтер тянет, выжимает, знает, что он не откажется.
Достал отцовское кольцо. Тяжёлое, тёплое, последнее из по-настоящему ценных вещей. Протянул. Мужчина взял, спрятал в карман и коротко кивнул:
— Всё сделаю.
Денни поднялся. Колени дрожали. Он сделал шаг, второй — и побрёл прочь.
Он шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли его обратно к подвалу, к дымоходу, к груде палок, которые он так старательно сложил. В кармане остались только отцовские часы — и больше ничего. Ни еды, ни тепла, ни надежды.
Он уже почти подходил к руинам дома, когда его окликнули:
— Эй, пацан! —позвал кто-то с сильным акцентом.
Денни поднял голову. Группа солдат в серых шинелях с красными звёздами на шапках. Один из них, молодой и веснушчатый, отделился от остальных, подошёл, присел на корточки.
— Ты чего такой зелёный? — спросил он, произнеся половину слов по-русски, но Денни понял. — Давно жрал, а?
Денни мотнул головой.
Солдат порылся в вещмешке, вытащил банку тушёнки и сунул мальчику в руки. Следом достал пряник — большой, твёрдый, пахнущий мёдом.
— На, держи. А это...
Он скрутил толстую самокрутку из газеты и протянул с усмешкой:
— Махорка. Закуришь? Для сугреву.
Денни посмотрел на самокрутку, потом поднял глаза.
— Спички есть? — спросил он. — Костёр разжечь нечем.
Солдат улыбнулся широко, по-детски, вынул коробок и бросил Денни.
— Держи, брат. Живи.
И пошёл дальше, к своим.
Денни спустился в подвал. Сел на холодный пол, разложив перед собой банку, лакомство, спички и отцовские часы. Долго смотрел на всё это. Потом взял пряник и впился в него зубами. Тёплый, сладкий, такой настоящий, что голова закружилась. Он жевал, не сводя глаз с циферблата. Стрелки замерли на месте, но ему казалось — они тикают.
Он положил часы на кирпичный выступ у дымохода. Чиркнул спичкой, поднёс к сухой бересте, сложенной ещё днём. Огонь занялся сразу, весело и жадно.
Денни смотрел на пламя. Где-то там, в чужой комнате, на чужой кровати, лежала Лилит. У неё будет врач, крыша над головой и надежда на будущее.
А у него — только этот огонь. И чувство, огромное, как небо: он сделал всё правильно. В который раз отдал последнее. Снова остался ни с чем.
Огонь потрескивал. Часы отца лежали рядом.
Денни привалился спиной к тёплому кирпичу, закрыл глаза и впервые за много дней провалился в сон без снов.
Три года этот костёр согревал его, а потом и новых знакомых.
Теперь же, глядя на огонь в очаге, Денни понял страшную правду: делая добро для других, не стоит надеяться на воздаяние той же монетой. А те, кого ты когда-то спас от холода и приютил, с кем делил тепло и хлеб у общего очага, могут решить, что ты лишний, и выбросить тебя обратно в темноту.
— Денни, — голос за спиной был хриплым, чужим. Кто-то кашлянул, переступил с ноги на ногу.
Денни не обернулся. Он продолжал смотреть на пламя.
— Я понимаю, — тихо выдохнул он.
За спиной молчали. Потом кто-то всхлипнул, но ничего не сказал. Огонь дрогнул.
Он не стал ждать, пока они произнесут это вслух. Он уже знал. Всё, что ему оставалось, — это снова шагнуть в декабрьскую мглу и навсегда покинуть родной подвал.
Денни собрал пожитки, поправил дрова в очаге, чтобы горели ровнее, взял несколько коробков спичек, закинул пару книг в котомку, посмотрел на отцовские часы и молча вышел…
Глава 2
Дверь бара открылась, выпустив наружу клуб тёплого, прокуренного воздуха и негромкий гул голосов.
Мужчина, вышедший на улицу, выглядел под стать этой поре — основательный, крепкий, как сегодняшний мороз. На вид лет сорока пяти, с широкими плечами, мягкими плавными морщинами на лице, хранившими память о множестве жизненных моментов.
В его облике сквозила спокойная, уверенная элегантность: тёмно-серое пальто «честерфилд» — самое модное в этом сезоне, с бархатным воротником, который мягко темнел на сгибах. Шляпа из плотной ткани сидела чуть набекрень — он её так надел. Длинный тёмный шарф свисал неровно, один его конец доходил почти до пояса, а другой лишь прикрывал шею. На ногах — тяжёлые чёрные оксфорды, разношенные, но начищенные до блеска.
— Эх, зимушка! — сказал он сам себе.
Погода выдалась на загляденье. Холод под тридцать, снег скрипел под подошвами, а закат разгорался багровым. Город N жил своей вечерней жизнью.
Мужчина оттолкнулся от двери и зашагал по мостовой.
Шёл он уверенно, твёрдо, хотя после посещения бара слегка покачивался. Мир вокруг казался чуть добрее, а мысли — чуть медленнее. Он не торопился домой. Ему нравилось идти вот так, одному, слушая хруст под оксфордами и глядя, как день медленно закатывается за крыши.
Оставив позади пару улиц, он свернул к набережной и продолжил путь вдоль старого квартала. Здесь было тише, фонари горели реже, а дома стояли плотнее, пряча в своих стенах чужие жизни. Впереди, за аркой, темнел полуразрушенный двор — память о бомбёжках, которые город ещё не успел залатать.
И тут из этого сумрака выбежала девочка.
Лет шестнадцати, худая, в ветхом пальтишке, с растрёпанными рыжими волосами и лицом, залитым слезами. Она подбежала к мужчине, схватила его за рукав и, задыхаясь от стремительного бега, произнесла:
— Там! Там! — голос срывался на всхлип. — Мою сестру! Помогите! Пожалуйста!
Инстинкт защитника сработал быстрее любой мысли. Он вообще отличался таким нравом — не мог пройти мимо, если кто-то просил о помощи. Война, улица, молодость — всё это выковало привычку: если слабый в беде, ты должен быть рядом.
— Где? — бросил он коротко, уже разворачиваясь.
— Там! — девочка махнула рукой в сторону арки и рванула обратно.
Он побежал за ней.