Александр Суховиев – История доброго человека (страница 3)

Через неделю капитан явился снова. Принёс банку кофе и плитку шоколада. Говорил с Софи на прекрасном французском, который она так любила прежде. Он не предлагал себя в качестве защитника. Просто находился рядом и знал, что этого уже достаточно, чтобы получать мнимый уют и нежное женское тело.

Денни ненавидел его. Ненавидел его спокойную уверенность, чистые сапоги, запах дорогого мыла и кожи, который тот приносил с собой. Офицер был живым воплощением системы, убившей отца, и в то же время — их единственным спасением. Эта двойственность разрывала мальчика на части.

Однажды, когда Шульц сидел в гостиной и пил чай, Денни решил продемонстрировать свою сознательность. Он выучил пару немецких фраз и, войдя в комнату, отчеканил: «Guten Tag. Danke schön». Шульц поднял бровь. Софи замерла. Денни, ободрённый, добавил: «Mein Vater ist tot». (Мой отец мёртв).

Капитан медленно поставил чашку. В комнате повисла тишина, густая, как патока. Потом кивнул и сказал по-немецки: «Я знаю, мальчик. Я знаю». И больше ни слова. Софи позже, уже ночью, плакала в подушку понимая боль сына, но ничего не могла с этим поделать.

Измождённая горем и страхом, женщина цеплялась за эту соломинку. Она не любила Шульца. Она терпела. За чашкой принесённого им чая с галетами, за разговором о литературе, который он вёл из вежливости, мать покупала безопасность для сына. Денни видел, как её глаза остаются пустыми, даже когда она улыбается в ответ на любезности гостя. Это была тихая, ежедневная казнь.

Как-то раз Шульц пришёл не с кофе. В руках он держал небольшую плетёную корзинку, откуда торчали длинные, чуть дрожащие уши.

— Это для мальчика, — сказал он, ставя её на пол. — Кролик. Порода баран. Говорят, очень смышлёные.

Денни смотрел на зверька. Тот отвечал внимательным взглядом. У него была мягкая, шоколадного цвета шерсть, влажный нос, который постоянно шевелился, и глаза — тёмные, блестящие, без страха. Он сидел в корзинке и деловито перебирал передними лапами солому.

— Его зовут Макс, — добавил Шульц. — Раньше жил у нашего казначея, но тот уехал.

Денни не сказал «спасибо». Он не произнёс вообще ничего. Просто присел на корточки и протянул палец. Кролик ткнулся в него носом, чихнул и принялся исследовать руку — тёплый, живой, настоящий.

Мама, стоявшая в дверях, чуть заметно кивнула. Денни понял: можно оставить.

Макс быстро стал центром маленькой вселенной мальчишки. По утрам, едва открыв глаза, Денни первым делом проверял корзинку — там ли, дышит ли, шевелит ли ушами.

Когда Денни брал кролика и шёл в барак к Лилит, Макс настороженно высовывал нос наружу, принюхиваясь к морозному воздуху, запаху дыма и сырых дров — к чужой, тревожной жизни. Мальчик прикрывал его уголком тряпицы и шептал: «Не бойся. Я рядом».

Жилище Лилит и Томы было огромным, разграниченным фанерными перегородками на тесные закутки. Здесь пахло плесенью и мокрыми тряпками. В общем коридоре вечно толклись дети: тощие, быстрые, умеющие мгновенно оценить, можно ли у тебя что-то отнять.

В тот день они играли во дворе — солнце наконец пробило низкие облака, и даже холод казался терпимее. Денни сидел на перевёрнутом ящике, корзинка стояла рядом. Лилит, опустившись на колени, осторожно гладила Макса по спинке, и тот, зажмурившись, подставлял шёрстку под её пальцы.

— Он как маленький плюшевый медведь, — сказала Лилит. — Только с ушами.

— Это баран, — важно поправил Денни. — Порода баран.

— Почему баран, если это кролик?

Денни задумался. Затем честно признался:

— Не знаю. Но так Шульц сказал.

Имя повисло в воздухе, как комар, противно звеня. Лилит ничего не ответила, только быстро, отрывисто погладила Макса.

Их заметили, конечно. Местные мальчишки — ватага человек пять, от восьми до двенадцати, все в обносках, с коленями, перепачканными глиной, — обступили их полукругом. Главный, долговязый, с вечно разбитой губой, прищурился на корзинку.

— Это чё там?

— Это кролик, — сказал Денни, не поднимая головы.

— Кролик, жирненький? — Клаус шагнул ближе.

— Он баран, — буркнул Денни. — Порода баран.

И тут началось.

— Баран! Слышали, баран! — заржал кто-то. — Сам баран, и кролик — баран!

— А давайте его съедим! — выкрикнул рыжий веснушчатый мальчишка.

— Нет, лучше поменяем!

Денни сжал губы от страха. Лилит тихо придвинула корзинку ближе к себе.

— Кролик — еда! — орал Клаус. — Кролик — вкусный!

Он наклонился, ткнул пальцем прямо в нос Максу. Зверёк дёрнулся и забился в угол.

Денни встал. Внутри всё дрожало, он не умел драться. Маленький, тощий, с тонкими запястьями и добрыми глазами, которые смотрели слишком доверчиво для этого мира. Клаус был выше на голову и шире в плечах в полтора раза.

Резкий шлепок раздался эхом по двору — Денни ударил. Не кулаком — ладонью, раскрытой, со всей силы, наотмашь. Звук получился громкий, сочный, словно хлопнули мокрой тряпкой. Клаус замер, схватившись за щёку. В глазах его плескалось непонимание — такого с ним давно не случалось.

— Он не еда, — сказал Денни. Голос его дрожал. — Он друг. И ты его больше не тронешь.

Дальше была свалка. Денни даже не пытался закрываться — он просто повис на Клаусе, вцепившись в его куртку, стараясь то ли защититься, то ли удержать противника. Его повалили, навалились сверху, грудь придавили коленом. Кто-то ударил в лицо, кто-то норовил пнуть под рёбра. Денни слышал крик Лилит — тонкий, отчаянный, похожий на визг. Внезапно чей-то взрослый голос рявкнул, ватага брызнула в стороны, и Денни остался лежать на мёрзлой земле, глядя в белёсое небо.

Лилит стояла над ним, прижимая к себе корзинку. Макс, живой и невредимый, с любопытством высовывал нос наружу.

— Ты как? — спросила Лилит шёпотом.

Денни сел, ощупал разбитую губу, осторожно коснулся саднящей щеки. Потом перевёл взгляд на кролика. Тот шевелил усами и, кажется, совершенно не понимал, что только что развязал третью мировую.

— О, как я ему в ухо дал, — вдруг улыбнулся Денни. Криво, сквозь ссадины, но по-настоящему. — Слышала, какой шлепок?

— Ага, на весь двор, — отозвалась Лилит, и они захохотали.

Домой Денни пришёл весь расцарапанный, с фингалом под левым глазом и курткой, порванной на плече. Мама бросилась к нему, но он отстранился. Софи посмотрела на кролика, затем на сына и спросила: «Ты защищал его?» Мальчик молча опустил взгляд. Она погладила его по голове и вздохнула: «Ты весь в отца».

Врать он не умел.

Ночью Денни долго лежал с открытыми глазами. Бок ныл, губа распухла, скула горела от ссадин. Но внутри, глубоко под рёбрами, там, где последние месяцы поселилась холодная, липкая пустота, вдруг затеплилось что-то маленькое и нежное.

Он защитил. Не маму, не отца и даже не Лилит. Макса. Существо, которое всего лишь кролик, и которое, может, умрёт через пару лет от старости. Но сейчас, глядя в темноту, слушая, как Макс тихо шуршит соломой, Денни думал: «Я не дал его в обиду. Я смог».

Он заснул со счастливой улыбкой.

А потом капитан Шульц исчез. Не попрощавшись. Просто перестал приходить. Позже прошёл слух, что его часть перебросили на Восточный фронт. Их щит, такой условный и отвратительный, рухнул.

К матери стали наведываться другие. Не офицеры, а отбросы тыла — озлобленные, выгоревшие мужчины в мундирах, считавшие женщину в опустевшем доме лишь способом доказать себе, что они ещё на чего-то стоят и над кем-то властны.

Денни всё понял. Он сидел в своей комнате, прижав лоб к холодной стене. Сквозь тонкую перегородку доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах и хотелось вырвать собственные уши. Это не походило на то, что мальчик слышал раньше, когда приходил офицер. Тогда царила тишина, прерываемая редкими, приглушёнными голосами.

Теперь же — грохот падающей мебели, придушенные всхлипы, обрываемые грубым рыком, тяжёлые, влажные хлопки, словно колотили по мешку с зерном. И смех. Пьяный, развязный, животный. Денни затыкал уши пальцами, но звук пробивался сквозь кости черепа. Он видел это в своей голове с такой ясностью, будто стены между комнатами не существовало. Перед глазами стояло лицо матери — бледное, искажённое не болью даже, а каким-то всепоглощающим стыдом и покорностью, от которых у него самого сводило живот.

В тот вечер их было двое. И что-то в их голосах, в диком, не сдерживаемом уже ничем азарте подсказало Денни — сегодня будет хуже. Он сжался в комок под одеялом, пытаясь стать невидимкой, раствориться. Но звуки доносились громче. И вдруг — крик. Короткий, отчаянный, полный такого ужаса, что Денни вскочил с кровати. Потом послышался удар, ещё один, и крик оборвался, сменившись тихим, булькающим стоном. А избиение всё продолжалось. Методичное, тяжёлое.

Тело Денни начало двигаться само. Ноги, ватные и не слушающиеся, понесли его в соседнюю комнату, к тайнику в полу. Руки, холодные, как лёд, нащупали спрятанный пистолет отца — гладкий, весомый, чужой. Сердце колотилось где-то в горле, мальчишка глотал воздух короткими порциями. Он не думал. Мыслей не было. Был только тонкий, пронзительный звон в ушах и белое пятно ярости перед глазами.

Он распахнул дверь.

Картина отпечаталась в сознании навсегда, одним кадром. Беспорядок. Опрокинутый стул. Мать на полу, возле кровати. Её лицо… оно было неузнаваемым, опухшим, в крови и синяках. Одежда порвана. Один из этих ублюдков, приспустив штаны, стоял над ней, тяжело дыша. Второй, ухмыляясь, поправлял ремень.