Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 4)

Синие маячки появились со стороны проспекта минут через двадцать. «Скорые» въезжали во двор одна за другой, фары резали темноту. В этом свете двор выглядел как операционная под открытым небом: врачи с фонариками пробирались между сугробами, выхватывая лучами то обрывок фуфайки, то брошенную палку, то неподвижное, залитое кровью лицо.

Весь 29-й комплекс смотрел из окон. Молча. Плотно задёрнув шторы.

Машины уезжали переполненными, тяжело переваливаясь на ухабах, и возвращались снова. Санитары работали почти до рассвета — методично, без лишних слов, как люди, которые делали это не в первый раз и точно знали: это не в последний.

Мансур сидел на бетонных ступенях подъезда. Никто не подходил. Он и не ждал.

Когда последний УАЗик с красным крестом скрылся за поворотом, двор окончательно опустел. В воздухе пахло йодом, железом и мочой.

Глава 6. БСМП

Больница встретила их запахом хлорки и тихим, давящим ожиданием. В вестибюле было тесно — казалось, что весь 29-й комплекс собрался тут. Парни стояли группами вдоль стен, говорили вполголоса. Даже санитарки, обычно гонявшие посторонних от первого этажа до лестницы, сегодня молчали и смотрели в сторону.

Мансур шёл по коридору. Голова в бинтах, рука в гипсе — здесь это был почти стандартный вид у каждого встречного.

В ординаторской было накурено. Завотделением — хирург с жёлтыми от табака пальцами и лицом человека, который давно перестал удивляться, — сидел за столом и что-то писал. Когда Мансур вошёл, он не поднял головы.

— Опять вы.

— Мы, — сказал Мансур.

Он положил на стол конверт — пухлый, перетянутый резинкой.

Хирург посмотрел на конверт. Потом на Мансура.

— Здесь на лекарства. Не подумайте плохого.

Врач помолчал. Медленно придвинул конверт к себе, не убирая руки. Посмотрел в окно — туда, где во дворе уже слышался рёв мотора.

— Сколько у вас? — спросил он, не оборачиваясь.

— Семеро. Трое — ваши прооперировали сегодня ночью.

Хирург кивнул. Убрал конверт в ящик стола. Снова взял ручку.

— Идите, — сказал он. — Мешаете работать.

Во дворе больницы к приёмному покою задом сдавал тяжёлый «ЗиЛ», надсадно ревя на подъёме. Из кабины выпрыгнул Марат — быстро, по-хозяйски.

— Разгружай!

Борта откинулись. Пацаны выстроились цепочкой и начали перекидывать коробки из рук в руки. В коробках было то, чего в городских аптеках никогда не существовало: импортные антибиотики в фольге с немецкими буквами, системы для капельниц в запаянных пакетах, одноразовые шприцы — целые блоки.

Подбежала медсестра.

— Это куда? Кто разрешил? Я должна главврача...

— Это для всех, — сказал Марат, не останавливаясь. — Для наших и не для наших. Поняла? Чтобы никто не нуждался. Тащи в приёмный.

Медсестра смотрела на него секунду. Потом подхватила коробку и пошла.

На скамейках у входа сидели матери. Те, чьи дети сейчас были на операционном столе или в реанимации — ждали, когда выйдет врач и скажет что-нибудь определённое. Некоторые сидели уже несколько часов.

Между скамейками ходил Славик с пачками денег.

— Это от комплекса, тёть Валь. На фрукты. Если врачи что попросят — сразу нам скажите.

Тётя Валя — маленькая, в платке, со съехавшим набок воротником пальто — смотрела на деньги и не брала.

— Там Рустам, — сказала она наконец.

— Знаю, тёть Валь.

— Зачем он туда пошёл?

— Тёть Валь, ровно всё будет. Через недельку-другую выпишут.

Она взяла деньги.

Славик отошёл от скамейки, сунул руки в карманы. Пока шёл — смотрел под ноги. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы не поскользнуться.

Мансур стоял у входа, смотрел, как цепочка пацанов методично опустошает кузов. Коробки исчезали в дверях приёмного.

Подошёл Марат, встал рядом.

— Рустам. Сделали всё, что смогли. Врач так сказал.

Мансур ничего не ответил.

Марат выдохнул.

Скамейки у входа освобождались одна за другой. Тётя Валя всё ещё сидела. Платок у неё съехал совсем, но она не поправляла.

Мансур смотрел на неё через двор.

Потом отвернулся.

Глава 7. Глина

Зима в тот день решила дохнуть в полную силу. Ветер с Камы летел злой, колючий, выметая остатки тепла из глубоких дворов 29-го комплекса.

Рустама выносили из подъезда в полдень. Гроб был обит красным кумачом, который на фоне серого бетонного крошева пятиэтажек выглядел неестественно ярким, почти кричащим. Пацаны несли его на плечах, медленно, стараясь шагать в ногу. «Скорлупа» выстроилась живым коридором — сотни молодых лиц, застывших, с покрасневшими от мороза носами.

Мансур шел сразу за гробом. Он не надел перчаток. Пальцы озябли, костяшки, разбитые в той драке, ныли тупой, мерзкой болью, но он словно не чувствовал этого. Он смотрел в затылок Марату, который шел впереди, и слушал, как под сотнями ног хрустит грязный лед.

На кладбище было еще холоднее. Деревья, облепленные инеем, стояли как почетный караул — мертвые и неподвижные. Вырытая яма зияла черным провалом на белом полотне. Земля здесь была тяжелая, перемешанная с глиной; комья, выброшенные наверх, замерзли и превратились в камень.

Тетю Валю вели под руки. Она не кричала. Из нее как будто выкачали весь воздух еще там, в БСМП, когда врач вышел в коридор и просто кивнул. Она только всхлипывала — сухо, надсадно, и этот звук резал тишину лучше любого ножа.

— Прощайтесь, — негромко сказал старый могильщик.

Мансур подошел к краю. Рустам лежал в гробу чужой, восковой. Грим не мог скрыть глубокую синеву у виска — след той самой арматуры. Мансур положил руку на край гроба. Дерево было ледяным. Он хотел что-то сказать. Не смог. Он просто кивнул — в последний раз, как командир солдату, и отступил.

Когда гроб начали опускать на брезентовых ремнях, раздался тот самый звук, который Мансур потом будет слышать в снах. Скрип замерзшей ткани о дерево. Гроб шел неровно, задевая края ямы, и на красную ткань посыпалась первая рыхлая крошка земли.

— Рустамка... — прошептал кто-то сзади. Больше ничего.

Первую горсть земли Мансур бросил сам. Она ударила по крышке гулко, как в пустой барабан. Потом полетели остальные. Десятки рук, сотни горстей. Звук ударов земли о дерево становился все глуше, пока не исчез совсем, сменившись лязгом лопат. Пацаны работали быстро, яростно, стараясь согреться или просто заглушить то, что выло внутри.

Над свежим холмом поставили простую деревянную табличку.

Мансур обернулся к строю. Сотни глаз смотрели на него, ожидая приказа, слова, знака. Ветер рвал полы его пальто, бросал в лицо ледяную пыль. Мансур поправил шапку, медленно обвел взглядом кладбище.

— Помянем в столовой, — сказал он, и голос его, хриплый от холода, разнесся над могилами. — Вечером — сборы. Все.

Они уходили с кладбища так же, как пришли — плотной, молчаливой массой. А за спиной оставался чёрный холм, глина и запах гвоздик, которые на таком морозе превратились стекло.

Глава 8. Рапорт

В столовой было гулко и пахло борщом. На столах — чай в гранёных стаканах и нарезанный толстыми ломтями серый хлеб. Водки не было. Мансур запретил.

Парни сидели молча, уставившись в тарелки с кашей. Тишину нарушал только скрип вилок и тяжелое дыхание сотен человек. Когда дверь скрипнула и в проеме показалась шинель, Марат вскочил первым.

Лейтенант Зайнулин стоял у входа, заминая шапку в руках. Свежий «фонарь» под глазом уже зацвел желтизной.

— Ты попутал, начальник? — голос Марата прозвенел под сводами столовой, как удар арматуры. — В такой день припёрся... Уходи, пока я за Рустамку с тебя не спросил.

Зайнулин не шелохнулся. Он смотрел не на Марата, а вглубь зала, на Мансура.