Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 3)

— Слухами... — Зайнулин криво усмехнулся, но вышло сухо, невесело. — Мансур, я к тебе по-человечески. Без протокола. В отделе всё знают. Не гадают, не прикидывают — знают. Твоё имя в рапортах первым номером. Меня к тебе прислали.

Мансур потрогал батарею – теплая.

Зайнулин поднял глаза — и пожалел. Такой взгляд он видел лишь однажды, у следователя городской прокуратуры — человека, который уже знал приговор, но не торопился его произносить.

«Зря пришёл», — мелькнуло в голове. Он понял это ещё в коридоре, когда Мансур отступил. Но Зайнулин всё равно вошёл. Потому что Сажин ждал результата.

— Врачи... — заговорил он быстрее, чуть сбиваясь. — Пострадавший в приёмном на тебя указал. Мансур, у тебя ещё есть люфт…

— Стоп.

Зайнулин замолчал на полуслове, будто ему перекрыли воздух.

Мансур долго смотрел на лейтенанта.

— Ты решил мне тут рассказать…

— Не я. Это условия. Это не мои слова, Мансур!

— Ты пришёл продать мне мой же страх? — рассмеялся Мансур.

Зайнулин резко встал. Шапка соскользнула с колен на пол, но он этого даже не заметил.

— Ты не так понял. Я по-людски...

— По-людски, — повторил Мансур.

И встал. Медленно, расправляя плечи. Одно это движение заняло секунду, не больше, но в нём было что-то такое, от чего Зайнулин отступил на шаг раньше, чем успел подумать — зачем.

— Я по-людски к тебе отнесусь, — сказал Мансур. — Обещаю.

Зайнулин увидел это в его глазах за долю секунды до начала — не ярость, что было бы понятно, а нечто худшее. Он даже успел подумать: «Сейчас».

В следующий момент первый удар пришёл в рёбра. Зайнулин охнул. Второй удар — в лицо, коротко, костяшками. Он не упал сразу — сделал шаг назад, потом ещё один, пока спиной не нашёл вешалку, и сполз по ней на пол. Третьего удара не было. Не понадобился.

Зайнулин сидел на полу под вешалкой. Губа была разбита, под глазом уже набухала тёмная, тяжёлая синева — завтрашний «фонарь», который не спрячешь под фуражкой. Рядом лежала шапка со следом рифлёной подошвы на сером искусственном меху.

Мансур стоял у окна. Тёр костяшки. Он прошёл в комнату и вернулся, положив на табурет несколько купюр. Положил аккуратно, расправив углы.

— На поправку здоровья.

Зайнулин смотрел на деньги. Не брал.

— Бери.

— Ты...

— Бери, сказал. И пол тут за собой вытри.

Зайнулин взял купюры. Помедлив, он затер шапкой капли крови на полу.

Мансур сел напротив.

— Передай тем, которые «знают». Ещё один такой кульбит с их стороны — и они окажутся там же, где те, кто сейчас в больнице.

Зайнулин молчал, сжимая деньги в кулаке.

— Понятно всё?

— Передам.

— Хорошо. — Мансур поднял с пола папку и протянул её. — Иди.

Зайнулин надел шапку — криво, не глядя. Пошёл к двери. Мансур смотрел ему в спину. У самого порога Зайнулин всё-таки обернулся. Взглядом не встретился — смотрел куда-то в сторону.

— Сажин завтра пришлёт кого-нибудь другого, — сказал он тихо. — Это буду уже не я, если что.

Дверь закрылась.

Мансур убрал со стола. Тщательно вымыл кружки, сел и уставился в окно.

Фонарь у подъезда мигнул — и погас. Просто погас, двор сразу стал темнее, а снег под ним перестал отблёскивать.

Мансур сидел и смотрел в ту пустоту, где только что был свет. Он думал о том, что Зайнулин сказал напоследок. Зря он это. Одно слово, и в нём не было угрозы — только усталость. Усталость человека, который не раз видел, чем всё это кончается. Который, может, и сам когда-то не задумывался над тем, что творит.

И ещё: «Это буду уже не я, если что». Зайнулин произнёс это так, будто снимал с себя ответственность. Или признавался в чём-то. Мансур не был уверен, в чём именно, но слова застряли в голове.

Снаружи снег поскрипывал под чьими-то шагами. Звук становился всё тише, пока не растворился в темноте комплекса.

Глава 5. Ответка

В подвале пахло горелым железом и потом. Тяжёлые блины лязгали о грифы, перекрывая глухое бубнение магнитофона «Весна». В дальнем углу, под тусклой лампой без плафона, Мансур медленно жал штангу.

Дверь слетела с петель. В подвал, спотыкаясь, влетели братья — Тимур и Булат. Пацаны, которых Мансур принял совсем недавно, которые сами напросились. Сейчас они были белые, глаза — как два пятака.

— Мансур-абый! — Тимур схватился за косяк, не мог отдышаться. — Там... со стороны остановки...

— Человек двести, — подхватил Булат. — С арматурой. С палками. Идут сюда!

Лязг железа разом стих. Парни, только что лениво перебрасывавшиеся шутками, замерли. Все посмотрели на Мансура. Тот медленно вернул штангу на стойки. Сел. Не спеша обмотал кулаки засаленными бинтами — правый, потом левый, затянул зубами.

— Все здесь?

— Все, абый.

— Это ответка. Скорей всего, ГЭСовские, — ухмыльнулся Мансур.

— Ждём, — сказал кто-то из толпы.

Мансур встал. Окинул взглядом подвал — бойцы поднимались один за другим, молча, без суеты, только железо негромко звякало, когда кто-то задевал штангу плечом. Он не произносил речей. Просто посмотрел на них — медленно, от стены до стены — и двинулся к выходу.

На лестнице обернулся:

— Алга!

Они вышли из подъездов и подвалов одновременно — с разных сторон, молча, как вода, которая нашла щели. ГЭСовские шли со стороны остановки плотной массой. В свете фонарей была видна арматура у них в руках, пар изо ртов, тёмные пятна фуфаек на снегу.

Мансур шёл первым.

Первые секунды драки — это всегда тишина перед взрывом. Момент, когда две массы людей ещё не столкнулись, но уже знают, что это неизбежно. Этот миг тянется дольше, чем кажется. А потом — удар. Не один — сотни разом, будто кто-то опрокинул огромный ящик с железом.

Мансур не думал. Тело знало само: шаг влево, уход от замаха, короткий ответ в челюсть — не в размах, а от плеча, вкладывая весь вес. Человек перед ним сложился. Следующий пришёл сбоку с арматурой — Мансур поднырнул, перехватил руку, вывернул. Хруст. Крик. Он уже не слышал его — шёл дальше, в самую гущу, где свои и чужие перемешались в одно тёмное месиво.

Снег под ногами быстро превратился в кашу — серую, потом бурую. Кто-то падал и не вставал. Кто-то поднимался и тут же рушился снова. Мансур поймал удар по уху — в голове зазвенело, мир на секунду накренился. Он устоял. Ударил в ответ — раз, другой — и почувствовал, как что-то хрустнуло под костяшками.

ГЭСовские перли массой.

Но 29-й комплекс дрался за свои стены, за свой асфальт, за этот двор, который они знали наизусть.

Двор помогал своим: узкие проходы, тёмные арки, сугробы у гаражей, ямы под снегом. ГЭСовские спотыкались, сбивались, лезли друг на друга. Местные знали, где обойти, где ударить сбоку, где отрезать.

Момент, когда толпа ломается, не похож на кино. Нет решающего удара, нет команды. Просто в какую-то секунду несколько человек в задних рядах делают шаг назад. Потом ещё один. Это движение перекатывается вперёд, как волна в обратную сторону, и масса, которая только что давила, вдруг начинает течь прочь. ГЭСовские побежали к остановке — внезапно и все разом.

Тишина наступила так же резко, как начался шум. Только дыхание — своё и чужое, тяжёлое, клубами пара в морозном воздухе. Кто-то стонал. Кто-то сидел на сугробе, обхватив голову. Мансур посмотрел на свои руки: костяшки разбиты, левая кисть гудит. Он сжал кулак и разжал. Работает.

Кто-то из своих молча сунул ему в руку горсть снега — для костяшек.

На снегу лежали десятки тел. Некоторые уже поднимались. Некоторые — нет.