Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 2)

— Рассказали.

— Что рассказали?

Тимур помедлил.

— Что не пьют и не курят. Что своих не бросают. Слово держат.

Мансур молчал. Тимур добавил, уже тише:

— Что вход рубль, выход два.

В подвале стало тише. Кто-то перестал дышать.

— И всё равно пришли? — спросил Мансур.

— Всё равно.

Мансур посмотрел на старшего. Потом на младшего. Младший не отвёл взгляд.

— Снимайте куртки.

Он повернулся к остальным.

— Продолжаем.

Железо снова зазвенело.

Глава 3. Двадцать девятый не прощает

Гоша не спал всю ночь.

Лежал на диване, смотрел в потолок. Тиканье будильника в пустой комнате. Больше ничего. Слова Мансура возвращались снова и снова — не как слова, а как что-то физическое, что нельзя выплюнуть и нельзя проглотить. К утру внутри не осталось ничего, кроме звенящей сухой пустоты. Он встал в шесть. Оделся. Вышел. Двор ещё спал.

Фонарь у третьего подъезда мигал — он мигал уже месяц, и никто не чинил, и никто не жаловался, потому что так здесь было устроено: всё ломалось постепенно, и все постепенно привыкали к сломанному. Гоша постоял под этим мигающим светом. Поднял воротник. Посмотрел на тёмные окна.

Пацаны подтягивались молча. Без смеха, без лишних слов. Это было не похоже на обычный сбор — когда галдят, толкаются, куражатся. Сейчас просто выходили из темноты, кивали, вставали рядом. Каждый понимал зачем. Гоша считал. К семи утра их было десять. Ровно десять. Как сказал Мансур.

ГЭС встретил их колючей крошкой замёрзшего дождя.

ГЭС считал себя хозяином Челнов. Новые дома появились тут раньше, чем на ЗЯБе и в Новом городе. Здесь не любили чужаков. Не скрывали этого.

Гоша шёл впереди. Не переговаривались, не оглядывались. Цель была видна издалека.

У дома 7/1 на проспекте Мусы Джалиля, на широком крыльце магазина «Дружба» — того самого, который открывали под визит больших начальников из Москвы, — ошивалась вчерашняя компания.

Пятёрка лениво курила «Приму». Тот самый здоровый парень в синем треухе, который вчера ударил Гошу первым, сейчас громче всех хохотал, сплёвывая на ступеньки.

Когда из серой утренней дымки выплыла десятка — смех оборвался.

Гоша остановился в трёх шагах. Встал прямо под вывеской. Его десятка полукругом, без единого слова, отрезала пути к отступлению.

— Ты вчера задел 29-й комплекс, — сказал Гоша.

Буднично. Глядя прямо в глаза здоровому. Его собственный голос показался ему чужим.

Здоровый в треухе открыл рот. Посмотрел по сторонам — полукруг стоял ровно, никто не шевелился.

Мансур тоже был здесь.

Он стоял в тени панельной стены, почти сливаясь с серым бетоном. Шёл за ними от трамвайной остановки — держал расстояние, прятался за углами, за машинами.

Первый удар он не услышал — увидел движение. Резкое, выверенное. Увидел, как один из пятерых согнулся пополам, хватая ртом холодный воздух. Потом всё смешалось: мелькание тел, короткие замахи, белый пар дыхания в морозном воздухе над крыльцом образцового магазина.

Мансур стоял неподвижно. Руки в карманах пальто. Смотрел как работают.

Где-то за его спиной прошла пожилая женщина — тёмное пальто, тяжёлые сумки, медленный шаркающий шаг. Шла по тропинке между домами. Не могла не видеть. Прошла мимо. Не остановилась. Не оглянулась.

Вся пятёрка рванула наутёк.

Но десятка Гоши работала как загонщики. Гнали, били на ходу, не давали остановиться, не давали собраться.

Первый упал у гаражей, зарывшись лицом в грязный снег. Двух уложили у самого поворота. Четвёртого догнали уже у контейнеров за торцом дома — впечатали в ржавое железо и оставили там, в узкой щели между стеной и забором, где не было снега, только мёрзлая утоптанная грязь и запах, который стоял здесь круглый год.

Последний попытался вырваться — резко, неожиданно, почти получилось. Его поймали за воротник у самого угла тех же контейнеров. Дёрнули назад. Он что-то крикнул — захлёбывающийся, жалкий звук, который ветер съел немедленно, как будто его и не было.

Потом стало тихо. Только ветер.

Пацаны выходили из-за угла контейнера по одному. Без спешки. Гоша вышел последним — остановился, обернулся, посмотрел назад. Постоял секунду. Потом молча пошёл за остальными.

Мансур не двигался. Ждал.

По дороге вдоль домов появился желтый бобик с синей полосой. Ехал медленно. Мансур видел его издалека. Бобик приближался. Поравнялся с торцом дома. Мансур не дышал.

Бобик проехал мимо. Не притормозил. Скрылся за следующим домом, и звук двигателя растворился в сыром утреннем воздухе — как будто его тоже не было. Мансур подождал ещё минуту. Потом вышел из тени.

Подошёл к контейнерам. Заглянул за угол.

Двое лежали там — в грязи, зажатые между ржавым железом и забором. Живые. Один шевелился, другой просто смотрел в серое небо — застывшим пустым взглядом человека, у которого только что что-то отняли.

Мансур постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл прочь. Ровным шагом, руки в карманах — как будто просто вышел подышать свежим воздухом.

Гоша сидел на лавочке у своего подъезда. Один. Курил — хотя Мансур запретил. Но Мансура рядом не было. Затянулся, выдохнул серый дым в серый воздух. Посмотрел на руки. Костяшки разбиты в кровь — он и не заметил когда. Холод добрался до пальцев, но боли не было. Или была — но тело откладывало её на потом.

Двор просыпался. Люди выходили из подъездов — на работу, в магазин, за хлебом. Проходили мимо. Бросали быстрые взгляды на разбитое лицо, на окровавленные руки — и тут же отворачивались. Шли дальше.

Никто не остановился.

Мансур в это время уже снимал пальто в прихожей. Прошёл на кухню. Поставил чайник — тот же жест, что и вчера, и позавчера, и каждое утро.

Сел на табурет. За окном был двор, дома, серое небо.

Чайник закипел. Мансур налил чаю, обхватил стакан ладонями. Смотрел в окно.

Город жил дальше. Дети шли в школу. Люди несли сумки, курили у подъездов, смотрели под ноги — чтобы не поскользнуться на обледенелом тротуаре.

Глава 4. Участковый

Участковый пришёл в половине седьмого, когда сумерки уже плотно притёрлись к окнам пятиэтажек — синие, тяжёлые, пахнущие выхлопом грузовиков.

Мансур открыл дверь.

Лейтенант Зайнулин стоял не прямо, а чуть боком, пряча плечо. Шапку с кокардой держал в руке.

Было время — Зайнулин верил, что участок — это временно. Год-два, не больше, пока не освободится вакансия в угрозыске. Но вакансии не было. Прошло три года. Теперь он ходил по одним и тем же дворам, знал по кличкам одних и тех же собак и перестал считать, сколько раз за смену повторял одни и те же слова. Нормальная работа. Нормальная жизнь. Он давно перестал видеть между ними разницу.

— Зайду? — глухо спросил он.

Мансур смерил его взглядом и молча отступил вглубь коридора. Сам сел к окну. Гостю оставил табурет у входа.

Зайнулин положил шапку на колени. Смотрел то на клеёнку, то в трещину на потолке — куда угодно, только не в лицо напротив. Мансур видел: пришёл сам. Без санкции, без приказа.

Зайнулин и сам чувствовал, что его читают. Он пришёл сюда, когда смена уже кончилась. В обед Сажин — сволочь аккуратная, в хорошем смысле этого слова — положил перед ним листок: «Сходи. Просто сходи, Зайнулин, твой участок».

Зайнулин умел. Умел приходить вот так, вечером, по-людски, и объяснять, как выгоднее поступить. Он делал это годами и почти не думал о том, что именно он делает. Почти.

— Про ГЭС знаешь, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Земля слухами полнится.