Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 6)

Он был мужик крепкий, не дурак, и когда понял, что замок «спекся», сразу пошёл к балконной двери. Второй этаж — не высота. Перелезть через перила, спуститься по водосточной трубе, бегом к гаражам.

Он перелез. Нашарил ногой опору. Труба была покрыта ночным льдом — гладкая и холодная, как стекло. Петров продержался секунды три.

Падал молча. Врезался в сугроб, и было бы ничего, но под тонким слоем пухлого снега спал бетонный бордюр. Петров нашёл его правой ногой сразу, всем весом. Треск кости был слышен до самого второго этажа.

— Мать твою, — сказал он очень спокойно, глядя в серое утреннее небо и хватая ртом морозный воздух.

В самом отделе тоже всё шло прахом.

Водитель Колчин прыгнул за руль, сунул ключ, рванул зажигание. Двигатель схватил — и тут же начал кашлять. Чихать. Давиться песком, который уже пошёл в карбюратор. Колчин яростно газовал, мотор ревел, захлёбывался и глох, снова ревел и окончательно затыкался.

— Заводи, падла! — орал кто-то из оперов, выскочивших во двор.

— Да завожу я, не видишь, что ли! Сдох он!

Второй «УАЗик» не подал признаков жизни вообще. Третий завёлся — и Колчин увидел это краем глаза, уже выпрыгивая из своей мертвой машины. Водитель третьего — молодой пацан Лёха, только полгода как из армии — рванул со двора, не дожидаясь остальных. В глазах азарт, в голове — устав.

— Лёха, стой! Куда один?! — кричали ему вслед, но Лёха уже летел по проспекту в сторону 29-го комплекса, подпрыгивая на обледенелых колдобинах.

Во дворе комплекса в это время стояла мертвая тишина.

Марат замер в нише подъезда, в густой темноте, и не отрываясь смотрел на въезд. Рядом — Тимур, Рустик, ещё человек десять. Все молчали. Кто-то перекатывал в ладонях обломок кирпича. Кто-то просто держал руки в карманах, сжимая пальцы в кулаки.

— Едет, — шепнул Тимур.

Гул мотора раздался сначала издалека, а потом резко стал ближе. В предутренних сумерках блеснули фары. Лёха летел на скорости, уверенный, что эффект внезапности на его стороне. Он не видел яму. Он видел только пустой, спящий двор.

Марат не двигался.

— Едет, — повторил Тимур.

— Вижу.

«УАЗик» влетел в яму передними колёсами на скорости под шестьдесят. Звук был такой, что во втором подъезде разом зашлась лаем собака. Удар, следом — скрежет рвущегося железа, и тишину разорвал звон лопнувшего стекла. Машина на секунду задрала хвост в небо, передок ушёл в провал, и «бобик» с тяжелым вздохом рухнул на бок в грязный снег.

— Алга! — взревел Марат.

Они выскочили все сразу. Кирпичи полетели с крыш, из окон, из-за углов — Марат не видел откуда, он уже бежал, впечатывая подошвы в лед. Стёкла лопались с коротким сухим звоном. Лёха внутри что-то кричал, пытался нашарить кобуру, но машину уже начали раскачивать — слаженно, в едином ритме, как на тренировке.

— Качай! — орал Марат, упираясь плечом в холодный металл борта. — Ещё! Ещё, пацаны!

Внутри кувыркались двое. Лёха и кто-то ещё — Марат не всматривался. Последний рывок — все вместе, на выдохе — и «УАЗик» с грохотом, от которого заложило уши, перевернулся на крышу. Колёса продолжали беспомощно крутиться в воздухе, как лапки дохлого жука.

Рустик уже стоял рядом, сжимая в руке промасленную тряпку.

— Это вам за Рустамку! — крикнул кто-то из темноты.

Марат не оборачивался. Он смотрел, как по бензобаку лениво начинает карабкаться первый оранжевый язык огня.

В пять утра Сажин всё так же сидел на полу в прихожей. Он звонил уже двадцать минут. Дежурный не отвечал. Петров не отвечал. Колчин не отвечал. Телефонный капсюль давал только равнодушные, пустые гудки.

За окном лежала улица — белая, выметенная метелью, абсолютно чужая. Где-то в стороне 29-го комплекса в серое небо медленно потянулась жирная чёрная полоса дыма.

Сажин смотрел на неё долго, не мигая. Потом медленно положил трубку на рычаг.

За окном рассветало

Глава 10. Цитадель

На столе лежала развернутая карта 29-го комплекса: серые прямоугольники домов, дворовые проезды, арки, тупики. Пятиэтажки на бумаге казались костяшками домино — поставь одну неправильно, и посыплется вся цепь.

Мансур и Марат склонились над картой.

Лампа под жестяным абажуром светила низко, выхватывая из темноты их лица. У Марата под глазами залегли тяжелые тени. Мансур, наоборот, будто только сейчас проснулся окончательно: взгляд у него был острый, неподвижный, злой.

Он постукивал костяшками пальцев по карте.

— Вчера отбились, — сказал Мансур. — Сегодня отбились. А завтра они опять придут.

Марат молчал.

За окном гудел грузовик. Где-то во дворе хлопнула подъездная дверь, и оба на секунду замерли.

— Мансур, — наконец сказал Марат, ткнув пальцем в один из проездов. — Они перекроют этот выезд. Потом этот. Поставят машину у арки, пару человек у магазина — и всё. Мы окажемся в ловушке.

Мансур медленно поднял глаза.

— В ловушке оказываются те, кто ходит по чужим правилам.

— А по каким нам ходить? — спросил Марат. — Улицы одни для всех.

Мансур усмехнулся.

— Улицы — для них.

Он провел пальцем по карте: один дом, второй, третий. Потом остановился на длинной пятиэтажке, стоявшей поперек двора.

— А для нас будет другое.

Марат нахмурился.

— Что — другое?

Мансур не сразу ответил.

— Цитадель, — сказал он тихо.

Поднял голову.

— Что?

— Цитадель, — повторил Мансур уже тверже. — Каждый подъезд должен быть связан с другим. Каждая пятиэтажка, каждая панелька. Подвалы, техэтажи, старые проходы, служебные двери. Чтобы пацан зашел в один подъезд, а вышел в другом. Чтобы менты перекрывали двор, а мы уже были за их спинами.

Марат долго смотрел на него, пытаясь понять, шутит тот или нет.

— Ты представляешь, сколько людей придется втянуть?

— Представляю.

— Сантехники, слесари, дворники, кто-то из ЖЭКа. Один лишний язык — и нас сдадут.

— Значит, лишних языков не будет.

В комнате повисла тишина.

Марат отвел взгляд к карте.

— Это не сарай разобрать, Мансур. Это целый комплекс. Там жильцы,, старухи на лавках. Все всё видят.

— Старухи видят то, что им показывают, — отрезал Мансур. — Ремонт труб. Сырость в подвалах. Замена коммуникаций. Скажут — авария. Скажут — плановые работы. Кто полезет проверять?

— А если полезут?

Мансур наклонился ближе.

— Тогда пусть пожалеют, что полезли.

Марат не ответил. Он знал этот тон. После него Мансур уже не обсуждал.