Александр Стрельцов – Шлюз времени. Пролив Бугенвиль (страница 3)

– Игорь! Коробков! – позвал он одного из матросов. – Сможешь на ощупь пробраться до хранилища кипов? (Кислородные изолирующие приборы используются для защиты органов дыхания от продуктов горения и входят в комплект аварийного имущества наравне с комплектом огнезащитной одежды, аккумуляторным фонарем, топориком и пр.) Нужны еще фонари. Этот быстро сядет! Заодно посмотришь, как там народ в надстройке. Или этот фонарь дать?

– Не надо! Дойду! – ответил моряк и стал осторожно на ощупь спускаться по трапу.

Вместе с постепенно проходящим звоном в ушах в мозгу третьего помощника металась мысль, смысл которой он никак не мог уловить. Что-то во всем происходящем было неестественным, нелогичным, а потому – пугающим. В этот момент послышался глухой, утробный стук. И он ощутил ногами, как судно слегка качнуло. Так бывает, когда в порту к борту подходят буксиры и толкают на «упор».

– Похоже, на бревно наехали по инерции, – подумал третий.

Осторожно, подсвечивая себе фонарем, он вышел на крыло мостика. В воздухе по-прежнему пахло озоном. Липкая влажная духота и темень обволокли его. Но дышалось на удивление легко. Он слегка перегнулся через ветроотбойник и направил фонарик вниз за борт и на палубу.

Луч мощного фонаря уткнулся в плотное аморфное одеяло, или штору. Уткнулся, но не осветил. Это не было похоже на туман. Мельчайшие капли тумана всегда отражаются в свете фонаря или прожектора. Сейчас свет фонаря просто обрывался.

Толчок повторился. Судно опять слегка качнуло.

– Неужели на мель сели? Я ведь и местоположение судна проверить не успел.

Отключив фонарь, третий постоял пару минут, давая привыкнуть глазам к темноте.

Все! Никаких сумерек! Никаких полутонов! Никакого намека на то, что существует что-либо, кроме абсолютной черноты! Он поднес свою руку к глазам, дотронулся до лба, до носа…

– Что за чертовщина? Так не бывает! – отогнал он страх, начинающий заползать под сорочку и, включив фонарь, направил его в сторону открытой двери, ведущей на мостик. Ноги предательски задрожали. Фонарь уперся в абсолютную вязкую черноту…

Было от чего прийти в ужас. Но мысль, сидевшая, как заноза, в мозгу третьего помощника, нашла выход. И это отвлекло его от панического состояния. Вернее, она нашла то несоответствие, что мучило его последние минуты.

Облачность! Странная черная облачность, так удивившая его в момент, когда он поднялся на мостик принимать вахту. При такой густой и низкой облачности должен идти дождь! Нет, не дождь! Должен идти ливень стеной! Должен быть просто потоп! Нет его и сейчас! И молния! Почему она была одна? Гроза не бывает с одним разрядом!

– Так! Спокойно! Предметы ощущаются! – держась рукой за ветроотбойник, на ощупь он двинулся в сторону двери. Нащупал косяк и шагнул внутрь мостика. И сразу в свете фонаря появились предметы: локаторы по углам мостика, рулевая колонка, приборы, висящие на переборке, и маленькая лужица крови на палубе возле тумбы локатора. Мысли о грозе, и дожде, и посадке на мель отошли на второй план.

– Слава богу, что этот странный туман скрывает предметы только снаружи!

– Алексей Николаевич! Поповских! – позвал он матроса. – Как там старпом? Док не поднялся? – обеспокоился он долгим отсутствием доктора и матросов и направился в штурманскую рубку, предварительно взглянув на судовые часы. 20 часов 06 минут.

– И часам – каюк! Хотя не должны были пострадать, там только цветной металл! – с досадой подумал он. На мнгновение ему показалось, что секундная стрелка перескочила на одно деление…

– Как ты? Пришел в себя? А где матрос? – спросил третий, увидев силуэт старпома, сидящего на диване.

Пошарив в ящиках штурманского стола, он достал аптечку, вынул бинты и пузырек с зеленкой, шагнул к старпому осмотреть рану на голове.

– Прикинь! Все механизмы вышибло! А ты мне вахту так и не сдал! – попытался он ободрить себя шуткой.

Луч фонаря скользнул на голову старпома. Раздался нечеловеческий рык. Руки старпома взметнулись, закрывая глаза и лицо от света. Удар одной руки пришелся третьему помощнику в грудь, ребра затрещали, и, пролетев через дверь штурманской, он ударился спиной в закрытую дверь радиорубки. Сознание погасло, напоследок отметив какую-то ужасно уродливую маску на лице старпома…

– Михалыч! Михалыч! Очнись! – чей-то голос звал его и тряс за плечо. Грудь ужасно болела. Третий, не открывая глаз, ощупал ребра.

– Михалыч! Да что с вами? – узнал он голос матроса Коробкова. Тот сидел перед ним на корточках. В руках он держал два не включенных аварийных фонаря. Третий фонарь со слабым светом стоял у его ног на палубе.

– Посвети в штурманскую, – попросил его третий, с трудом поднимаясь на ноги.

Голова гудела, дышать было больно. То, что моряк включил свежий, не подсевший фонарь и направил его в сторону штурманской рубки, возможно, спасло им жизнь. Их волосы и на головах, и на других частях тела, где они обычно растут у мужчин, уже второй раз за этот час встали дыбом! На этот раз – от страха!

В дверях штурманской рубки в неопрятно, кое-как напяленной на себя рубашке и брюках старпома стояло НЕЧТО двухметрового роста! Это нечто издало рык боли, как будто его прижгли каленым железом, закрыло подобие глаз с бельмами вместо зрачков ручищами и скрылось, юркнув с неестественной прытью в дверь, ведущую на мостик.

Схватив подсевший фонарь и не чувствуя боли, третий помощник с матросом, толкаясь, ввалились в радиорубку, захлопнули за собой дверь и заперлись на щеколду.

– Иллюминатор! Иллюминатор закрой! – закричал третий, теряя последние капли рассудка.

– А-а-а-а! Мать вашу! Что это? – заорал матрос, направив луч фонаря в дальний угол радиорубки. Увиденное там окончательно доконало их нервную систему, и без сил, трясясь, как в лихорадке, подперев спинами дверь, они опустились на палубу…

– Фонарь погаси, экономить надо, – щелкая зубами, шепотом произнес третий…

– Слушай! Мне показалось, что это – тот полумертвый папуас из лазарета. Я помогал его вчера на борт поднимать и рассмотрел его странные татуировки на груди и спине, – перейдя на ты, прошептал матрос.

– Но тот же был – старик! – парировал третий.

Это случилось вчера ближе к полудню на их вахте.

Третий помощник уже готовился сделать очередное объявление и пригласить экипаж на обед, когда матрос – впередсмотрящий – доложил, что видит плавающее дерево по курсу.

Дерево было огромным, с корнями и кроной. На кроне кое-где еще сохранилась пожухлая листва. Такое огромное дерево третий видел впервые. Немного изменив курс, они прошли совсем рядом с деревом.

– Иван Михайлович! Смотрите! Там человек! – закричал матрос.

Третий вызвал на мостик капитана. И уже по его командам на самом малом ходу вплотную подошли к дереву.

Чернокожий (туземец, папуас или маори? В экипаже не нашлось знатока, который смог бы это определить), абсолютно голый, изможденный, он был привязан лицом к стволу, к нижним толстым веткам кроны. Боцман и два опытных матроса в марлевых повязках и резиновых перчатках по команде капитана по штормтрапу спустились на дерево.

– Если мертвый, сразу назад! – по громкой связи скомандовал капитан.

– Похоже, живой! Стонет! – отозвались моряки с дерева и стали резать лианы, коими несчастный был накрепко привязан к дереву.

Это был рослый и широкоплечий старик с копной седых курчавых волос а-ля Анжела Дэвис.

Все тело туземца было испещрено мелкой насечкой, создававшей замысловатый рисунок татуировки. Когда с борта на грузовой стреле подали носилки и моряки перевернули его на спину, возглас ужаса вырвался у моряков. У несчастного туземца с фигурой сильно исхудавшего геркулеса, суровой самодельной ниткой были зашиты веки и губы…

– Сергей Митрофанович! В изолятор его! Боже упаси, если какая инфекция! Поэтому доступ только вам и только в защитном комплекте! – отдал распоряжение капитан судовому доктору.

Капитан ни секунды не пожалел, что принял на борт умирающего старика. Он, как никто другой, осознавал, чем это может грозить судну и экипажу. Карантин в порту прибытия, убытки и прочее.

– Судовладельцу и копию в «Дальрыбу», – подал он листок с радиограммой начальнику радиостанции.

– Странно! Двадцатый век на дворе, а тут ритуальная казнь? Чем так провинился этот старик, что его приговорили к такой мучительной смерти? – рассуждал помполит за ужином.

– Кстати, Сергей Митрофанович! Как он? Не пришел в себя?

– Нет пока. Но швы с век и губ я снял. Даю воду через трубочку. И знаете, на что я обратил внимание, Арсений Юрьевич? Странная вещь! У него подпилены передние зубы! – обратился он к капитану.

Сказанное доктором не добавило комсоставу аппетита. В кают-компании воцарилась тишина.

– Как это – подпилены? – спросил капитан.

– На манер акульих! Думаю, для устрашения противников! Я читал, что папуасы непрерывно враждуют с соседями, – с видом знатока ответил доктор.

Слабый стон, раздавшийся из угла радиорубки, вернул третьего помощника к действительности.

– Я думал, они – мертвые! – заерзал матрос.

– А ну посвети еще раз! – шепотом попросил третий.

Они лежали один на другом. Снизу лицом вверх и раскинув руки, насколько это позволяли размеры радиорубки, лежал матрос Поповских. Сверху лицом вниз и поперек в одних трусах и носках, неестественно вывернув руки, лежало тело старпома.