Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 38)

Кое-где из-под штукатурки выглядывают фрагменты фресок, и даже в этих фрагментах видна кисть мастера. Это романтическая живопись, чей предмет – идеал красоты. Здесь изображены влюбленные: ослепительно красивые юноша и девушка, возлежащие под сенью раскидистого дерева, угощающие друг друга вином, и так далее. Сама техника разнится от фрагмента к фрагменту, местами обнаруживая влияние китайской живописи. А по бокам айвана стены расписаны, наоборот, в стиле голландской школы. Там на нас глядит престарелый всадник, посланник из Европы, но часть картины обезображена надписями «здесь был такой-то». И все же… как знать, быть может, особый романтический дух нынешнего Исфахана, столь ощутимый в зоне отдыха около реки, где по пятницам молодежь пьет вино и поет песни о любви, продолжает традицию давно минувших дней, запечатленную на стенах Чехель-Сотуна. Сколько же души вложено в те картины, если через триста лет они все еще трогают нас, будто сам художник коснулся нас кончиком своей кисти и увлек в страну своих грез! Поистине это лучшее доказательство величия той эпохи, ведь единственное мерило времени для будущих поколений – эти странные проявления человеческой сущности, что мы называем живописью, музыкой, литературой, архитектурой. Только они и способны по-настоящему тронуть наши сердца и наполнить их красотой. Эти лица, изуродованные чьими-то каракулями и наполовину замазанные штукатуркой, продолжают жить своей таинственной и сухой, бесстрастной жизнью, продолжают говорить с нами на языке немоты, и мы не можем оторвать взгляда. А с ними продолжает жить и сама иранская живопись, чья техника неизменна в веках, и в этом ее преимущество перед живописью европейской, вечно мечущейся в поисках нового стиля. Конечно, и в иранской живописи возможны новшества – вроде тех, что привнесли в нее современные индийские художники, несколько усовершенствовавшие технику иранской миниатюры. Но в основе своей эта техника не менялась со времен Сасанидов. Что же касается тех, кто отметился здесь хулиганскими надписями, им бы следовало поотрубать кисти, чтобы другим было неповадно.

Ну а вообще из Чехель-Сотуна мог бы получиться превосходный музей искусств эпохи Сефевидов. Для этого здесь нужно было бы собрать не только картины, но и ковры, наряды и другие экспонаты, выражающие дух и цвет того времени. В таком музее от посетителей не было бы отбою, и все расходы на его создание и поддержание окупались бы сторицей.

После Чехель-Сотуна мы посетили текстильную фабрику Заби, которая славится двумя коллекциями: ковров и фотографий исторических памятников Ирана. Кроме того, там можно увидеть сам процесс ковроткачества. На наших глазах с ковроткацкого станка сошел совершенно новый ковер с каллиграфическим узором на голубом фоне. Все ткачи здесь оказались детьми шести-семи лет. Перебирая цветные нити утка и основы, они беспрестанно бормотали себе под нос: «У меня двенадцать… У меня пятнадцать…» Почему этим тяжким ремеслом заставляют заниматься детей? Потому ли, что у них тонкие пальцы и ковроткачество дается им легче, чем взрослым, или потому, что жадность взрослых побуждает их заставлять своих чад кормить семью начиная с пятилетнего возраста, когда их отдают в подмастерья? К двенадцати от этих детей уже ничего не остается, и их сражает какой-нибудь тяжелый недуг. Все эти прекрасные ковры, чарующие наш взгляд, сотканы усилиями тех, кого лишили детства, и над этой работой они потеряли зрение и волю к жизни, а их легкие стали рассадниками для туберкулеза. Неужели нельзя хотя бы сделать помещения, в которых они работают, просторнее, светлее и чище?

Репутация Исфахана как города ремесел, несомненно, заслуженна. По части архитектуры, майолики, каламкара, минакари[126], каламзани[127], кружевной вышивки, миниатюрной живописи и позолоты ему не было и нет равных. Когда-нибудь новый золотой век иранского искусства начнется именно в Исфахане.

3

Получив разрешение посетить дворец Али-Капу, мы вышли на площадь Шаха, которую также называют Накш-э Джахан[128]. Прежде это название носил дворец, в котором находилась чуть ли не лучшая коллекция иранской живописи, но того дворца давно уже нет, как нет и той коллекции: она была уничтожена по приказу шаха Аббаса II. Теперь площадь окружают другие важные здания: Шахская мечеть, ворота Гейсарийе, за которыми расположился исфаханский рынок, дворец Али-Капу и женская мечеть Лотфаллы. В былые времена на площади проводились матчи по чавгонбози[129], о чем до сих пор свидетельствуют четыре колонны, служившие когда-то воротами. При Сефевидах эта игра пользовалась огромной популярностью, как среди простолюдинов, так и среди знати, и сам шах со свитой наблюдали за игрой с айвана дворца Али-Капу. Ходят слухи, будто эту древнюю площадь собираются осовременить: в центре разобьют парк, а по обе стороны парка проложат улицы. Увы, этот градостроительный план совершенно не заботится о вековых деревьях, что растут сейчас на площади. Все знают эти деревья с пыльными листьями, поломанными ветками и искривленными стволами. Они похожи на приговоренных к смерти, которые с нетерпением ожидают своего последнего часа. Кто-то рассказывал, что в керманшахских джунглях растут деревья, обладающие невероятным свойством: на их коре якобы проступают портреты людей и пейзажи, как если бы невидимый фотограф печатал на ней свои снимки. Не знаю, действительно ли существуют эти деревья-фотографы из Керманшаха, но разве не все старые деревья в некотором смысле обладают таким свойством? Они хранят в себе память о прошлом, и именно поэтому старое поколение иранцев относится к ним так бережно и считает посадку деревьев священным долгом каждого человека.

Шахская мечеть: вам не придется спрашивать у местных дорогу к этой мечети, ибо она видна отовсюду. Даже если бы меня привели сюда с завязанными глазами, я бы мог описать ее во всех подробностях, так как разглядывал ее на картинках бессчетное количество раз. Ее пиштак[130] неправильной формы, ее голубой купол, что спорит с голубизной небосвода, и ее величественный минарет ни с чем не спутать. Тому, кто видит Шахскую мечеть впервые, не найти слов, чтобы описать это великолепие. Воистину это – один из величайших шедевров мирового зодчества. Но меня поразило и другое: попав сюда в декаду Ашуры[131], я ожидал увидеть толпу прихожан в зале, разделенном занавеской на женскую и мужскую половины. В эту пору всегда угощают кальяном и чаем, и грамотеи за скромную плату записывают людские чаяния в форме молитв, силачи и заклинатели змей демонстрируют свое искусство, муллы толкуют про халяль и харам и отвечают на вопросы, плакальщики поют траурные гимны, и в мечети не протолкнуться, так что я сомневался, что мы попадем внутрь. Но внутри было совершенно пусто, лишь один белобородый ахунд притулился в тени под аркой.

Вся мечеть изнутри и снаружи выложена голубой плиткой, и лишь самая нижняя часть стены, на метр от фундамента, – мрамором; ни штукатурки, ни кирпича нигде не видать. Мозаичные узоры прекрасны, я бы даже сказал, слишком прекрасны, так что созерцающий их прихожанин вместо мыслей о Всевышнем погружается в полусон эстетических наслаждений. Но, может быть, оно и к лучшему. Взять хотя бы этого белобородого смотрителя в углу: что, если секрет его долголетия – в возможности ежедневно смотреть на эти узоры, растворяться в них, зная, что та бирюзовая обитель, которую сулят праведникам на небесах, уже стала его домом на земле? Но, увы, здесь тоже есть повод для расстройства: трещины в арочных сводах, отколотые плитки, особенно во внутренних двориках, где эту плитку очевидно разворовывают. А вездесущие надписи «здесь был такой-то», а криво прибитые гвозди? Как будто видишь прекрасное лицо, изъеденное язвами.

И все же красота этой архитектуры не вмещается в мозг. Кажется, вся изощренность и утонченность персидского искусства, столько лет подавляемого арабскими завоевателями, наконец нашла выход при Сефевидах и все, что так долго терзало воображение наших художников, воплотилось в этих шедеврах.

В преддверии мечети меня впечатлили каменные раковины и солнечные часы, а в шабестане[132] на верхушке одной из колонн я увидел сову. Взглянув на меня, она ухнула пару раз, и звук этот, преображенный подкупольным эхом, был поистине ужасен. В сахне шиповник осел под тяжестью цветов, и воздух был полон цветочного благоухания. Центральную часть дворика занимал хауз с изумрудной водой, а вокруг было каменное покрытие, из которого неведомым образом пробивались клочки травы. Сколько нужно времени, чтобы осмотреть все это, – час, два часа, месяц, год? Сколько ни смотри, все будет мало. Пусть мечеть и дом Господень, но даже Господу следовало бы испросить разрешения у великих зодчих, прежде чем войти в их божественное творение.

Часом ранее один из здешних книгопродавцев рассказывал о чуде, произошедшем в ту пору, когда эту мечеть начинали строить по приказу Шаха Аббаса. Едва приступили к рытью котлована под фундамент, как обнаружили залежи мрамора и, определив, что это – вакуфное имущество[133], использовали мрамор для нижней части стен будущей мечети. По правде говоря, позор наших дней состоит в том, что иранские студенты, изучающие архитектуру, знают имена тех, кто спроектировал Лувр и Парижскую оперу, но никогда не слыхали имена архитекторов Тадж-Махала, дворца Йылдыз и Исфаханской мечети – а ведь все они были иранцами! Конечно, у соседа всегда трава зеленей и коровы тучней. Но не стоит забывать, что и зодчество, и керамика, и каламкар достигли совершенства именно в Исфахане, сначала при Сасанидах, а затем – уже тысячу лет спустя, при Сефевидах, в эпоху иранского Возрождения. Шедевры этой эпохи можно считать лучшим из всего, что было создано в Иране с момента принятия ислама. Все те виды прикладного искусства, что впоследствии совершенствовались в Европе, в Индии, у монголов и у арабов, на самом деле родом из Ирана. Они появились здесь в ту пору, когда босоногие арабы только и умели, что гоняться за ящерицами. Куда уж им было понять искусство? По правде сказать, они и теперь ни сном ни духом, и вся арабская архитектура – всего лишь жалкое подражание персидской.