Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 40)
Шпиль минарета наполовину обломан, стены и арки айванов потрескались, плитка поосыпалась. Нижняя часть стены шабестана выполнена в мраморе, а потолок украшен прекрасной лепниной со сложной символикой. Глаз просто не в силах различить все детали филигранной отделки, все хитросплетения миниатюр. Но главное здесь даже не роспись, а сама резьба по дереву, искусство минакари и хотамкари, доведенное до совершенства, как и мукарнаскари – бесконечное многообразие форм в сотовых сводах. Сколько души и мысли, жизни и времени, воли и труда, вкуса и цвета было вложено в эти драгоценные постройки! Но именно эти шедевры искусства предоставили возможность для трудоустройства мулл, пошлейших из всех людей, которые в конечном счете и привели все, что мы видим, в упадок. Мечеть Джами – важнейший музей искусства, и, будучи музеем, она должна служить пристанищем для молодых художников, жаждущих учиться у мастеров, а не для клерикалов, что под сурдинку срывают балки с резных дверей на растопку печей, коптят сотовые своды черным дымом от своих масляных светильников, варят зловонные похлебки под сенью бесценных арок и воруют изразцы, чтобы потом продавать их на базаре.
В коридоре мечети я столкнулся с кучкой людей под черным флагом, распевающих траурные гимны Ашура. Их было так мало, что их даже сопровождал ажан. Один мальчишка плеснул мне в лицо какой-то жидкостью. Я отпрянул и тут только понял, что это была обычная розовая вода. Говорят, в былые времена этих плакальщиков было куда больше, да и вообще день Ашура в Исфахане выглядел пышнее. Жители окрестных деревень съезжались сюда, чтобы принять участие в маскараде-мистерии Та́зия. Наряжались в традиционные костюмы: злодей Шемр, больной имам Зайнул Абедин, лев… Все помнят, как однажды из пасти льва пошел дым. Зеваки подумали было, что свершается какое-то чудо, но потом догадались, что ничего сверхъестественного тут нет, просто лев у них – заядлый курильщик.
В недрах базарного лабиринта располагается также медресе Харуние Вилаят, одна из построек времен шаха Исмаила I, где хорошо сохранилось искусство той эпохи. Над порталом мы видим изразцы с изображением двух павлинов и надпись: «Шах Исмаил Бахадор Хан, 918 год»[144]. Портал ведет в залу, а в зале стоит гроб с останками богатого еврея, чьим именем и названо медресе. Эта усыпальница давно уже стала местом паломничества. Те, кого одолевает неизлечимый недуг или какие-нибудь другие тяготы, приходят сюда, привязывают полоску материи к гробу и молят о чуде. Местный поэт Мокарам, о котором известно, что он писал исключительно на исфаханском диалекте, даже сочинил бейт об этой чудотворной усыпальнице:
Если пройдете по переулку в сторону мечети Султана Санджара, вы упретесь в мавзолей, а напротив мавзолея – айван, и в айване – каменная скульптура льва, похожего на свинью. На первый взгляд, это изваяние мало чем отличается от других изваяний эпохи Сасанидов. Но, если приглядеться, здесь имеется немало странностей. На шею зверя надет ошейник, а из пасти торчит человеческая голова при пышных усах, похожая на те портреты кайзера Вильгельма, что мы привыкли видеть на школьных пеналах. В левой лапе лев держит меч, а в правой – обломок собственного хвоста. Кажется, тут подразумевалась какая-то древняя легенда или притча, но в целом эта скульптура напоминает не то произведение какого-нибудь европейского авангардиста, не то диковинное животное-иероглиф из пантеона мексиканских индейцев. Сама же мечеть Султана Санджара, или, как ее еще называют, мечеть Али, с ее глазурованной керамикой, узорной кирпичной кладкой и ажурными балконами, опоясывающими минарет, напоминает архитектуру Ташкента или Туркестана, но, увы, она, как и многое здесь, наполовину разрушена.
На окраине города узкие, неозелененные улочки петляют между глинобитной стеной, оставшейся от древней крепости, и саманными лачугами, лепящимися друг к дружке вплотную, и их вид отбрасывает вас на тысячу лет назад. Эта местность идеально подошла бы для какой-нибудь картины Фрица Ланга или Эриха Поммера, где действие разворачивается на фоне восточной экзотики. Что ж, возможно, именно эти закоулки и вдохновили в свое время знаменитых кинематографистов, блуждавших, как и я, в поисках мечети Имам-заде Исмаила.
Портал мечети скупо украшен затертыми изразцами и каллиграфической подписью «Шах Сафи». Металлическая обшивка с золотым тиснением находится в совсем плохом состоянии. А внутри мечети – полное запустение, нет ни души. На михрабе выгравирована дата 1100[146], а рядом – небольшая усыпальница. Ковчег с мощами блестит, как драгоценное ювелирное изделие, стены усыпальницы украшены прекрасной лепниной, зеленой плиткой с орнаментом в виде шестиугольников, золотой инкрустацией и цветочной росписью в стиле старых миниатюр. Подпружные арки и ниши в стенах тоже расписаны золотом, и они понравились мне не меньше, а то и больше, чем арки Чехель-Сотуна. Кроме того, в коридоре имеется замечательная резьба по дереву с каллиграфией и растительными мотивами, но, к сожалению, она покрыта слоем грязи и нет смотрителя, чтобы ее отмыть.
Продолжив путь на самую окраину города, мы добрались до мавзолея Низама аль-Мулька[147] в Хачинаре. Его сторожит аккуратно подстриженный чинар с раздвоенным стволом и кривыми ветвями, похожий на старуху, молодящуюся с помощью избыточного макияжа. Пол мавзолея выложен новой голубой плиткой, а в центре айвана – две гробницы. По словам гида, раньше здесь было городское кладбище, но потом его куда-то перенесли, и теперь здесь похоронены только двое, Мелик-шах[148] и хаджи Низам аль-Мульк.
Было уже к полудню, когда я вернулся в центр города. На постоялых дворах и в кофейнях было пусто. Даже улица Чахарбаг в это время пустеет, чтобы снова ожить во второй половине дня, а к одиннадцати вечера обезлюдеть уже до утра. Лишь в канун Навруза, когда Исфахан наполняется приезжими со всех концов страны, жизнь здесь кипит до глубокой ночи. А сейчас, в период Ашура, здесь к тому же оплакивали смерть Казеруни[149]. Еще с утра целый отряд плакальщиков причитал во всеуслышание:
Все-таки нет нашему народу равных в искусстве показных ламентаций. Вчера, когда я заглянул в фотоателье, хозяин пожаловался, что уже третий день без роздыху печатает фотографии покойного Казеруни для желающих прочитать по нему фатиху в святой день Тазия.
Во второй половине дня мы с Разави отправились в армянский район Джульфа, который находится на другом берегу Зайендеруда и, насколько я понял, простирается от моста Си-о-се-поль до моста Марнан. Начинается он с узкой улицы, усаженной, как и Чахарбаг, двумя рядами чинаров. Разави сказал, что озеленение Чахарбага произошло во времена шаха Аббаса. Каждый вечер по обе стороны улицы сажали молодые деревья, но к утру все они были выкопаны и украдены. Когда об этом узнал шах Аббас, он приказал сторожам притаиться в засаде и ждать вора хоть до самого утра. Стража выполнила приказ и в ту же ночь поймала похитителей чинаров. Ими оказались армяне. Тогда Аббас сказал: если они выкапывают деревья из зависти и сжигают их, этих армян надо казнить. Если же они пересаживают чинары к себе в район, потому что хотят, чтобы и у них было красиво, тогда их можно понять и следует отпустить. Таким образом Аббас пощадил армян и их чинары, которые с тех пор так и растут в Джульфе.
Издалека виднеется часовня, а за ней выступает фронтон, очевидно достроенный гораздо позже первоначального фасада церкви. На фронтоне – надпись по-армянски, из которой я смог разобрать только даты: 1606–1654[150]. Внутри пахнет курительной бумагой. Нижняя часть стены выложена той же плиткой, какой покрывали залы в сефевидских мечетях – с той разницей, что здесь никому не приходило в голову отколупать эту плитку или забить в нее гвоздь или закоптить потолок дымом от дизи[151]. На такое способны только мусульмане. Основную часть стены занимает роспись со сценами крестных мук и иллюстрациями Христовых притч, а над этим – изображения рая и ада. Внутренняя часть купола расписана позолотой, точь-в-точь как в Чехель-Сотуне, будто их расписывал один и тот же мастер. Однако стиль росписи здесь отнюдь не персидский. Возможно, это работы одного из тех голландских мастеров, коим не было числа при дворе шаха Аббаса. Как и во всей живописи европейского Средневековья, здесь не соблюдены пропорции и налицо тяга к гротеску. Тематика же, как всегда, – жизнь Христа.
Пока мы разглядывали живопись, перед нами вырос армянский гид. Со своим характерным выговором и несколько карикатурным напором он стал объяснять смысл картин. Поначалу мне было трудно его понимать, и я подумал, что он читает нам проповедь. Но, прислушавшись, я понял, что он просто рассказывает о некоем падишахе, пытавшем Иисуса разными способами. «Вот, – говорил он, – позорный столб, а вот терновый венец…» В какой-то момент, по версии нашего гида, жестокий падишах понес справедливую кару, превратившись в свинью синего цвета. Но у него было три дочери, и они стали молиться Господу за своего нерадивого отца. И тогда Господь сжалился над ними и вернул падишаху его прежнее обличье, и все они приняли христианство и построили вот эту церковь.