Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 39)
Сегодня в распоряжении наших строителей имеются новые инструменты и материалы куда более высокого качества, однако они не могут создать ничего близкого к тому, что было возведено при Сефевидах. Одного хотения тут недостаточно, нужно особое вдохновение, которое посещает людей лишь в редкие моменты истории. Оно столь же непостижимо, сколь и неповторимо. Уж как усердствовал Зиллэ-Султан, уничтожая лучшее, но даже то немногое, что уцелело, несоизмеримо выше современной иранской архитектуры. По сути, оно и не иранское вовсе, наше современное зодчество, но и не европейское тоже. Бессмысленная мешанина: греческие колонны, персидские арки, английские окна… Кажется, все эти несовместимые элементы мечтают отделиться друг от друга, и невидимой силе приходится очень стараться, чтобы держать их вместе.
Али-Капу: издали он кажется башней из трех игральных костей, поставленных одна на другую. Айван почти такой же, как в Чехель-Сотуне, с деревянными колоннами винного цвета. Тяжеловесное имя Али-Капу этому дворцу не к лицу. Возможно, это название – пережиток эпохи Сельджуков. Кажется, фундамент был заложен именно тогда, а уже потом придворные зодчие Сефевидов вмешались и перекроили план на свой лад. На сегодняшний день, кроме имени Али-Капу, от турецкого присутствия здесь ничего не осталось. Исфахан полностью персоязычен, и жители города не блещут способностями к турецкому и другим иностранным языкам. Есть одна известная байка об исфаханце, прожившем много лет в Табризе. Когда он вернулся в родной город, его спросили, как будет по-турецки «верблюд», и он ответил правильно: «деве». «А как называют турки верблюжонка?» – не унимались экзаменаторы. «Никак не называют, – нашелся хитроумный путешественник. – Зато когда вырастет, его будут называть „деве“!» В этом ответе – весь дух Исфахана и его смекалистых жителей.
При входе в Али-Капу мы видим орнамент из стукко с изображениями цветочных зарослей, и по мере того, как мы поднимаемся по лестнице на шестой этаж башенной постройки, вертикальная динамика орнамента открывается все более удивительными узорами, пока мастерство не достигнет своего апогея в подкупольной росписи. Однако все это лишь остатки былого великолепия. Как, например, выглядели двери между залами? Очевидно, что они были тут, но до нас не дошло ни одной. А настенная роспись? Верхние слои краски либо замазаны, либо сняты, лишь безликая цветная тонировка, исподнее великих картин, глядит на нас печальным призраком прошлого. Не осталось и плитки, которой были выложены ступени, ровно сто шестнадцать ступеней, если верить гиду. Посреди айвана, выходящего на Шахскую площадь, расположен медный хауз. В былые времена там был еще фонтан, причем вода поступала прямо с горы Софех. Отсюда в дни больших празднеств сефевидские шахи наблюдали за происходящим на площади, где скоморохи, силачи и акробаты развлекали толпу в перерывах между матчами по чавгонбози. В ту пору в айване выставлялись работы не только иранских, но и европейских мастеров. На верхнем этаже стены прорезаны нишами со специальными полками для драгоценных изделий: расписных кувшинов для розовой воды, сосудов для праздничного стола на Навруз и редких вин. Точно такие же ниши можно увидеть и в ардебильской Чинихане[134]. Впрочем, гид наш утверждал, что эти ниши служили вместилищем не для шахской коллекции прикладного искусства, а для музыки: дескать, они обладают особой акустикой, и, когда здесь устраивались концерты, музыканты играли за закрытыми дверями, а затем двери открывались, и божественные звуки, заполнившие пространство, еще долго держались в воздухе. Так или иначе, эта архитектура – раздолье для фантазии: воображение рисует картины царских пиров, дорогих одеяний и ковров, мягких перин, винных кубков, сказочных красавиц – всей этой роскоши и славы былого. А с террасы открывается панорама города с его куполами, домами, зеленью и горами на заднем плане; на переднем же плане видна мечеть Лотфаллы.
Разрушители дворца, кажется, испробовали все доступные методы, как если бы ставили научные опыты. В некоторых местах узоры покрыты копотью: их очевидно сначала жгли, а затем царапали, отдирая слой за слоем. Сколько иранского мастерства и души вложено было в эти произведения искусства, столько же и варварского безумия обрушил на них Зиллэ-Султан, духовный наследник Чингисхана, преуспевший как никто в искусстве уничтожения. Ведь это он сровнял с землей три главных дворца Сефевидов: Хафт-даст, Намакдан и Айна-хана. А Чехель-Сотун он продал лишь затем, чтобы его уничтожили другие.
Напротив Али-Капу расположена мечеть Лотфалла. Архитектурное решение здесь предельно просто: единое пространство внутри четырех стен под куполом. Зато изразцы близки к совершенству и сохранились куда лучше, чем в мечетях более позднего периода. На алтаре надпись: «Мастер Мохаммед Реза, сын мастера Хуссейна Банайе Исфаханского, год 1208»[135]. А на главной двери писец Али Реза поставил другую дату: 1012[136]. Стало быть, строительство этой важной мечети заняло без малого двести лет. Внутренняя сторона двухъярусного купола выложена прекрасными изразцами. Под главным залом – цокольное помещение, где всегда прохладно летом и тепло зимой. По словам нашего гида, великий шах Аббас построил эту подземную келью для своего любимого зятя, шейха Лотфаллы. Талибов же изгнали как из Шахской мечети, так и отсюда: повелитель не пожелал превращать архитектурное сокровище в медресе или богадельню. Изгнанные послушники отправились в медресе Садра, что находится рядом с базаром; уж там-то нет никаких изразцов, отвлекающих от богословия. Оно и к лучшему: здесь без талибов легче дышится. Как гласит известная пословица, что нам не во вред, то всегда во благо.
Уже вечерело, когда я решил посетить мост Хаджу. Там, где вдоль реки Зайендеруд проложена тропинка под сенью ивы и осокори, слышалось чье-то пение, сопровождаемое лягушачьим кваканьем. На другом берегу виднелась Казерунская текстильная фабрика, вся черная от копоти, как будто облаченная в траур по своему владельцу. Этот мост построен по принципу караван-сарая: с обеих сторон тянутся арки в три яруса, и река, протекая под ними, делится чуть ли не на восемнадцать рукавов. Под каждой аркой – каменный порог и деревянная дверца, с помощью которой течение можно перекрыть, обеспечивая таким образом высокий уровень воды для катания на лодках. Рассказывают, будто эту своеобразную плотину соорудили по приказу Зиллэ-Султана, большого любителя лодочных прогулок и фейерверков. Скорее всего, это россказни, а соорудили ее в сельскохозяйственных целях: для удобства орошения в периоды мелководья. Как известно, еще шах Тахмасиб[137] мечтал перенаправить русло Каруна, самой полноводной из иранских рек, в сторону Исфахана. Если б этот замысел можно было осуществить в наши дни, вместе с водами Каруна в Исфахан вернулись бы и богатство, и слава, что знал он при Сефевидах. С арочных перекрытий моста видна прекрасная панорама города и его окрестностей, а сразу за мостом находится знаменитая «рисовая гробница». Среди исфаханцев бытует поверье: у тех, кто придет к этой гробнице среди ночи и станет до самого рассвета читать фатиху[138] по усопшему, будет вдосталь риса.
4
Утром Тасуа[139] я отправился в мечеть Джами. Все лавки были закрыты; на узких улочках, ведущих к Кейсарие-базару, – ни души. На базарных воротах я увидел великолепную изразцовую мозаику с изображением двух всадников, стреляющих друг в друга из лука, а над ней – пылинки, пляшущие в конусе солнечного света, что сочится сквозь отверстие в потолке. Ахунд в безразмерном одеянии, покрывающем все его тело и голову, бубнил свой салават[140] и шаркал тапочками. Многие из ларьков Кейсарие были выложены той же розовой плиткой, которую можно увидеть по всему Исфахану в обломках старых мечетей. Но мое внимание привлекло другое: сцена из Шахнаме у входа в хаммам. Это в Исфахане тоже повсеместно. На дверях любого хаммама вы обязательно увидите изображения Рустама, Афрасиаба, Ширин и Фархада[141]. Я долго искал объяснение этой странной традиции. Наконец кто-то из местных вызвался растолковать: дескать, хаммам – место, которое посещают все жители города, и, уж если нести просвещение в массы, лучшего способа не найти. По утрам, перед тем как помыться, люди смотрят на эти изображения, вспоминают классику и испытывают прилив патриотизма. Таким образом, банная роспись выполняет ту же функцию, что декламация «Шахнаме» в кофейнях. Допустим, это так. Но тогда почему просветительское искусство на дверях хаммама соседствует с полупристойными картинками вроде той, на которой банщик протягивает полотенце голому клиенту, дрожащему под холодным душем?
Мечеть Джами расположилась в конце базара, в самом старом квартале города. Попасть внутрь можно через одну из боковых дверей, а главного портала, выложенного изразцами, здесь нет вовсе – вероятно, из-за непрерывного потока посетителей: искусство облицовки требует тишины и покоя, которых у здешних ремесленников не было и нет. Впрочем, у нас, если захотят не пускать народ, всегда найдут способ это сделать, хотя бы с помощью простого деревянного заслона. Лет этой мечети куда больше, чем всем остальным: без малого двенадцать веков. Изначально она была зороастрийским капищем, храмом огня. Огонь же и пожирал здание раз за разом, и всякий раз его отстраивали заново. Одна из арок была спроектирована великим Низамом аль-Мульком[142], решившим использовать для орнамента художественные стили всех предыдущих эпох. К сожалению, от этой коллекции прикладных искусств почти ничего не осталось. То немногое, что сохранилось, – фрагменты лепнины, резного кирпича, глазурованной керамики, монабаткари и хотамкари[143], – поистине шедеврально.