Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 37)
По дороге мне повстречался приятель, который жил в Исфахане уже несколько лет. Вместе мы отправились на мост Си-о-се-поль. C обеих сторон моста расположены соединенные коридорчиками павильоны, в которых можно с удовольствием коротать досуг. Кирпичный Си-о-се-поль настолько прочен, что самые тяжелые повозки и автомобили проезжают по нему как ни в чем не бывало. По словам моего приятеля, прочность объясняется тем, что основание моста сделано из камней и бетона. Уже понемногу смеркалось, река плавно текла и омывала пески, жабы пели свою песню, а рядом, где-то в зарослях, слышна была и другая песня, песнь человека, на фоне чарующего, но печального вида с моста на картину жизни, что могла бы быть и многолюдней, и благополучней. По пятницам местные жители любят проводить время на озелененных участках по берегам реки. Но сейчас, как объяснил мой приятель, источник, из которого пополняется Зайендеруд, перекрыли в целях консервации воды для сельского хозяйства. После Навруза, когда поля и сады оросятся дождями, его откроют на целых семьдесят пять дней, и река снова станет полноводной.
Продолжая нашу прогулку, мы добрели до медресе Чахарбаг, чей голубой купол и безупречно чистый фасад, выложенный новой керамической плиткой, выглядят так, будто их только что построили. Дверь из тисненого серебра украшена гравированными надписями и великолепными узорами. Это медресе было построено при шахе Солтане Хусейне, образец зодчества и керамики конца эпохи Сефевидов, идеал с точки зрения архитектурной прочности и декоративной выделки. Наш визит пришелся на декаду Ашура, и потому в медресе было не протолкнуться. Люди толпились даже снаружи, у фонтана перед мечетью. За кафедрой мулла в зеленом одеянии разглагольствовал, сравнивая Коран с Торой и Новым Заветом. Внутри медресе, как в старых мечетях, было четыре айвана и несколько арок, облицованных новой блестящей плиткой. Та же плитка, старательно и умело уложенная, покрывала и стены. Все было симметрично, и в то же время среди плиточных узоров не было двух одинаковых.
Уже смеркалось, и мы с приятелем вернулись на постоялый двор «Америк», где я договорился о встрече с другим знакомым – человеком по имени Хасане Разави. Обезлюдевший город был опрятен и чист. Даже на улице Чахарбаг было пусто, если не считать небольшой группы плакальщиков под черным флагом, скорбящих о мученической смерти внука пророка Мухаммеда. Но до этих людей мне нет дела, ведь ритуальный траур и самобичевание – занятия для лодырей, у которых нет настоящих забот. В жизни и так мало радости, так зачем же делать ее еще безрадостней, возводя скорбь в ритуал?
Когда мы зашли на постоялый двор, Разави уже ждал нас. Мы поужинали вместе и за ужином разговорились об Исфахане и его жителях. Вот краткое содержание нашей беседы. Большинство жителей принадлежат к одной из трех народностей: коренные исфаханцы, бахтияры и евреи. Первые две группы – это в основном крестьяне и ремесленники. О последних же рассказывают всякие небылицы, нарочно преувеличивая их численность и влиятельность их положения с давних времен. Говорят, одному немецкому профессору пришла догадка, что Керман[113] и Германия – однокоренные названия, из чего он сделал далекоидущие выводы об иранском происхождении немцев. Затем другой немецкий профессор, который был евреем, развил эту теорию и заключил, что Исфахан был построен его предками. Ничего дурного в таких теориях нет, но на сегодняшний день евреи населяют лишь два захудалых района Исфахана, Джубар и Дардашт. Кажется, это потомки тех евреев, которых приютил в Иране Кир Великий. По роду занятий они дельцы и менялы. Камал Исмаил Исфаханский[114] написал о еврейских районах такие стихи:
Надо сказать, что люди, приехавшие в Исфахан из других городов, не очень-то ладят с коренными исфаханцами. Мой приятель сказал мне, что за семь лет жизни тут он не завел себе ни единого друга из местных. В связи с этим он процитировал следующие стихи:
Кроме того, он привел хадис пророка Мухаммеда, в котором тот молится о разрушении Медины и процветании Исфахана, чтобы жители Медины, считавшиеся праведниками, рассеялись по всему миру, а жители Исфахана сидели дома. Но из того, что я видел, исфаханцы показались мне приветливыми и гостеприимными. Правда, мимолетного знакомства в течение трех или четырех дней, разумеется, недостаточно, чтобы быть в состоянии судить о людях, а никаких более содержательных, например, деловых отношений с исфаханцами у меня никогда не было. Знаю только, что есть и другие стихи, утверждающие ровно обратное тому, что говорится в едком хадисе, который процитировал мой друг. Вот они:
Считается, что корень всех зол – терьяк[116], пьянство и болезни. Но ведь и учение мулл само по себе сбивает с толку молодежь, внушая ей самые мрачные настроения. Вот уже сколько лет воспитуемый ахундами народ слагает заунывные песни – и даже те, что поются на свадьбах, похожи на причитания. С другой стороны, кровожадный Зиллэ-Султан[117] тоже приложил руку к тому, чтобы у терзаемого им народа пропала воля к жизни, и в итоге навлек на своих подданных те же три беды – терьяк, алкоголь и сифилис.
И все же Исфахан как никакой другой город привлекает путешественников. По слухам, здесь даже побывали уже несколько американцев. Лондонская выставка и книги Поупа[118] сослужили хорошую службу, но для настоящего наплыва посетителей здесь до сих пор не хватает приличных постоялых дворов. Со всеми его историческими памятниками этот город мог бы стать одним из самых посещаемых в мире, но для этого следовало бы проложить большие трассы, соединяющие север и юг, чтобы путникам было удобно составлять маршруты, охватывающие главные природные и исторические достопримечательности Ирана. И поскольку Исфахан расположен в центре страны, все маршруты неизменно проходили бы через него.
Вечером исфаханский воздух мягок и наполнен тихим щебетом птиц, а где-то вдалеке кычет сыч. Гиацинты, которые мой попутчик утром нарвал в пустыне и оставил в номере, уже успели завянуть. Там, на пыльной обочине, на солнцепеке, они источали свежесть цветения, а теперь их лепестки напрочь высохли и приобрели кирпично-бурый оттенок.
Утром, после позднего завтрака, мы с Разави отправились смотреть дворец Чехель-Сотун, чьи сады, как известно, недавно обнесли забором. На входе у нас спросили пропуска, что само по себе обнадеживало. Аккуратные ряды плодовых саженцев окружали здание, напомнившее мне постройки Персеполя. Двадцать массивных деревянных колонн красного цвета возвышались над зеркальной гладью искусственного пруда, откуда на них глядели еще двадцать точно таких же амбалов. Архитектор был, по-видимому, с юмором, с особой исфаханской хитринкой, подсказавшей ему, что колонн у здания, названного Чехель-Сотун, может быть всего двадцать, а вторую двадцатку составят их отражения[119], и таким образом получится большая экономия. Однако местные утверждают, что изначально их и правда было сорок, но при шахе Солтане Хусейне[120] дворец сгорел и потом был отреставрирован уже в нынешнем ополовиненном виде. Недочет колонн отчасти компенсируют два прекрасных кипариса, растущие перед фасадом здания. Если смотреть сверху, их кроны раскрываются зонтичным узором, точно арбуз при поперечном разрезе.
В айване мы находим четыре каменных основания колонн с выгравированными изображениями крылатых львов. Кажется, раньше между этими колоннами располагался хауз. На стенах – остатки росписей, замазанных известью по приказу Зиллэ-Султана. Некоторые из них полностью уничтожены – например, цветочные узоры, безжалостно закрашенные голубой малярной краской. Лишь в боковых нишах по краям айвана и в тех, что выходят наружу, на стенах до сих пор сохранились и сами росписи, и первоначальная светлая краска. Эти великолепные старые узоры на стенах и потолках особенно ценны в качестве образцов для майолики, резьбы по дереву и ковровой вышивки. В самой же галерее Чехель-Сотуна не пострадало почти ничего, кроме нижнего участка стены и одинокого портрета Насреддин-шаха[121], непонятно зачем затесавшегося среди всех этих Сефевидов. Купол галереи расписан так филигранно, что глаз устает от избытка деталей.
Верхотуру галереи занимают панорамные полотна: на одном из них мы видим войско шаха Исмаила[122], на другом – завоевание Индии шахом Надиром[123], на третьем – пиршество шаха Аббаса[124]. Аббас с усами до ушей восседает на троне, а его свита и иностранные сановники предаются возлияниям, пока придворные танцовщицы прельщают их своей красой и искусством. Все в точности как описывал в своей книге Шарден[125]. Подозреваю, что эти полотна были написаны по заказу самого шаха Надира, пожелавшего изобразить Сефевидов никчемными гедонистами, а себя – великим завоевателем и единственно достойным правителем.