Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 30)

А может быть, этот страх был проявлением кьеркегоровской слепой веры: если твердо стоять на своем, ничего не случится, в последний момент, когда нож уже занесен над жертвой, Всевышний отведет беду, пощадит раба Своего Исаака… Пощади, Господи, Марину, дочь Исаака, пошли ей выздоровление. Медленные сборы («Нельзя ли поскорее?» – «Нет, нельзя»), потом многочасовая езда по ночному шоссе. Пока ехали, я вспоминал рассказ, который написал несколько лет назад и тут же отправил в папку под названием «Мусор». Действующие лица – мать и дочь, обе – врачи. У них всю жизнь были сложные отношения, каждый разговор по душам оборачивался скандалом с привычными взаимными обвинениями. Но вот однажды утром, во время одной из таких ссор, дочь замечает, что ее мать употребила не то слово. Прислушивается – вот и еще одно неправильное слово, и еще… И дочь с ужасом понимает, что у матери – инсульт в области Вернике, части мозга, отвечающей за смысл речи. Она насилу заталкивает злящуюся мать в машину и мчится в больницу. По дороге симптоматика становится все сильнее, речь матери превращается в «словесный салат», и та, кого дочь столько лет считала домашней тиранкой, вдруг выглядит беспомощно, виновато улыбается, ее мимика становится детской. Дочь же сгорает от невротической вины и жалости, чувствует растерянность и одновременно постыдное облегчение оттого, что их роли поменялись. Пытается вспомнить и осмыслить всю историю своих отношений с матерью; основную часть рассказа занимает ее внутренний монолог. Ситуация, описанная в рассказе, была вымышленной, но прототипами двух героинь послужили мои мама и бабушка, у которых и правда всегда были непростые отношения. Теперь я вспомнил тот рассказ, весь сложный диапазон чувств, который испытывает дочь, везущая мать в больницу, – и устыдился. Все – мимо. В реальности – никакого «диапазона», только страх, что можем не успеть.

Потом был приемный покой, где я был готов провести всю ночь и весь день, но нет, наши не подвели – уже ждали, сделали все моментально (затем ведь и вез ее через весь штат к себе в больницу!). ЭКГ показала инфаркт, и через десять минут после нашего прибытия маме уже делали срочную катетеризацию – ту самую, которую она откладывала в течение трех лет. Результат неутешительный: все коронарные сосуды полностью забиты. Требуется шунтирование четырех артерий, пликация левого желудочка и, возможно, замена аортального клапана… Во время операции, которая длилась семь с половиной часов, подтвердилось то, что я, в общем, и так понимал: мы успели в самый последний момент.

Вспомнился отрывок из повести Максима Осипова «Дети Джанкоя»: «Вечером пришло в голову – образ, метафора. Как будто инфаркт, больной лежит, прицепленный к монитору, и слушает, как бьется сердце, надеясь в однообразном писке что-нибудь распознать. В голове только мысли о несделанных бытовых вещах и физическом благополучии близких. Ни читать, ни слушать любимую музыку невозможно – не оттого, что болит, а оттого, что книги, музыка принадлежат прошлому, а настоящего как бы нет. Есть только писк монитора, соседи, тоже растерянные, и понимание, что жизнь, вероятно, продолжится, но будет другой. Какой?» Максим мало того, что замечательный писатель, еще и врач-кардиолог. Знает, о чем пишет. Но для мамы, да и для нас, это точно описанное состояние – уже не образ и не метафора, а новая реальность. Мама сказала: «У меня такое чувство, будто я пропустила свою остановку и вышла в чужой Вселенной, где мне нечего делать». Есть чего, еще как есть чего! Надо просто привыкнуть к тому, что теперь все по-другому.

В Олбани родители больше жить не смогут, надо перевезти их сюда, как можно ближе к нам. Для меня новая реальность – это смесь смутно радужных перспектив (давняя несбыточная мечта, что родители когда-нибудь переедут и будут жить рядом, вдруг сбывается, став единственно возможным вариантом) и серьезных препятствий (как и где они будут жить? Как быть с папиной работой? Где найти круглосуточную сиделку, без которой им теперь никак?). Пока мама в больнице, папа живет у нас. Новая реальность – это ежевечерние поездки к ней после работы, погрузка в багажник папиного инвалидного скутера, который мы в шутку называем «Орленком». Безрезультатный поиск подходящего жилья. Бесконечные смотрины потенциальных сиделок – в основном пожилых женщин из бывших республик СССР, приехавших в Америку на заработки. У большинства из них сложные, путаные обстоятельства и малопонятное прошлое. Самый частый вариант ответа на вопрос, чем человек занимался до переезда, – уклончивое «У меня был собственный бизнес». Какого рода бизнес? «Ну, это, знаете, импорт, экспорт, всякое…» Другой вариант: «Работала на госслужбе». Что это значит? «Ну, то и значит. На госслужбе». Но я продолжаю допытываться: «На какой госслужбе? Вы были налоговиком? Полковником ФСБ? Губернатором?» – «Ну, не-е, я, это, долги собирала… Понимаете, бывает, не уплачивают…» Понимаю. Вопрос только, какое отношение это имеет к работе сиделки. У еще одной претендентки имеются и опыт, и рекомендация от предыдущего работодателя, изобилующая восторженными эпитетами («самоотверженная», «беззаветно преданная»). Что ж, такая характеристика дорогого стоит. Можно вздохнуть с облегчением: по крайней мере, сиделку, на которую можно положиться, я вроде бы нашел. Но за день до того, как маму должны выписать из больницы, эта беззаветно преданная Майя присылает полное орфографических ошибок и напрочь лишенное знаков препинания письмо, где плетет про какую-то больную подругу, мужа подруги, попавшего в аварию, и черт знает что еще. Словом, по непредвиденным обстоятельствам она, к сожалению, завтра на работу не выйдет и послезавтра тоже. «Так что предлогаю вам найти заместно меня когото еще».

Никто не готов к переменам, и потому в последний момент все должно сложиться само собой, самым непредсказуемым образом. Сиделка, на которую рассчитывали, оказывается ненадежной, а вместо нее «ниоткуда с любовью» появляется миниатюрная старушка по имени Аширгюль. «Можете называть меня Аней». Из Чарджоу, не так давно переименованного в Туркменабад. С этой географией мне еще не приходилось сталкиваться. Узбеков, таджиков, казахов, киргизов, даже уйгуров в Нью-Йорке сколько угодно. А вот туркмены – кто и когда их видел? Одна из самых закрытых стран на свете, наравне разве что с Северной Кореей. В Туркменистане бывал только мой папа – еще в советское время. Вспоминает: Ашхабад, Каракумы и Фирюза. Особенно Фирюза. Вот где были сказочные красоты. Аширгюль улыбается: «Красоты, да, но теперь туда уже не поедешь, там президент живет». Да и никуда не поедешь, кроме Турции. В Турцию туркменам свободный доступ. Но у Аширгюль в семье все военные, стало быть невыездные. Только она одна и ездит, который год колесит по свету. В ее жизни все переменилось четверть века назад, когда погиб ее сын. Девятнадцатилетний парень, спортсмен. Пришел с тренировки, залез в ледяную ванну, как он любил… И все. Сердечный приступ. После этого она год пролежала ничком, ничего не могла делать. Да и до сих пор не оправилась. А в 2014-м умер муж, тоже внезапно и тоже – сердце. И тогда она решила отправиться в путь. Остальные дети давно выросли, у них собственные семьи. Чем прозябать в одиночку в квартире на окраине Чарджоу, будет приносить детям пользу, зарабатывая деньги за рубежом. На их-то оклады в Туркмении особенно не разгуляешься. Сто сорок долларов в месяц, а на еду, особенно если с мясом, уходит по восемьдесят в неделю. На бабулю вся надежда. Подалась на визу – сначала в Россию, потом в Испанию, а на излете пандемии – в Америку. И – вот чудо! – получила, хоть и не надеялась. «Боженька помог», – говорит она, набожная мусульманка, и мне приходит в голову, что я впервые в жизни слышу, что Аллаха называют «боженькой». «У нас в Туркмении все говорят на чистом русском, не то что в Узбекистане. Мы – культурная нация». Аширгюль не подходит нам ни по каким параметрам. Она не водит машину. Кроме того, при таком телосложении ей в жизни не управиться с «Орленком», и, если папа упадет и ему надо будет помочь встать, от нее будет ноль пользы. А главное, думаю я, она же – человек из другой Вселенной. Как они с родителями будут уживаться под одной крышей? Мое американское «я» воспринимает Туркменистан так, как его воспринимает весь остальной мир: именно другая Вселенная, максимально непохожая на все, что мы знаем. Золотые статуи Туркменбаши и всенародное празднование дня рождения его матери, чьим именем назвали национальный хлеб; запреты на золотые коронки, длинные волосы и пение под фонограмму… С точки зрения американца или европейца, Туркмения так же недосягаема и непостижима, как мир сентинельцев – неконтактных обитателей Андаманских островов, о чьем языке и культуре нам до сих пор практически ничего не известно. Но чем больше я общаюсь с Аширгюль, тем отчетливей мое второе «я» – то, которое родом из СССР, – узнает давно забытые слова и вещи из детства. Причем большая часть этого ностальгического инвентаря связана как раз с медициной. У Аширгюль всегда при себе аптечка, а в ней – верошпирон, наклофен, мумиё, оксалиновая мазь, зеленка и мазь Вишневского… Господи, как же давно все это было! Не хватает только кварцевой лампы. «Советская бездоказательная медицина», – как-то пошутил я. На что мама строго ответила: «Бездоказательная, но действенная». За тридцать пять лет жизни в Америке она так и не нашла местных препаратов, которые действовали бы так же хорошо, как анальгин, спазмалгон, валокордин и но-шпа. Впрочем, за эти тридцать пять лет ее собственный мир изменился настолько, что ей часто бывает проще выражать свои мысли по-английски, чем по-русски. Так что за вычетом тех лекарств и еще нескольких вещей, по которым они с папой до сих пор тоскуют, позднесоветский быт, странным образом законсервировавшийся в местах вроде Туркменистана и Приднестровья, для родителей теперь – почти такая же чужая Вселенная, как для американцев. Возвращение в прошлое невозможно, а если б и было возможно, это прошлое оказалось бы для нынешних нас непроницаемым.