Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 32)

– Спросите у любого ребенка, какое слово противоположно по смыслу слову «война», и он скажет: «мир». Но с точки зрения человеческого организма антоним войны – еда. Это заложено в нас на физиологическом уровне. У нас есть симпатическая нервная система, которая вырабатывает адреналин при бегстве и нападении. А есть парасимпатическая нервная система, которая включается в состоянии отдыха и приема пищи. Эти две системы друг друга уравновешивают. Они как инь и ян. Так, значит, ребенок ответил на наш вопрос неправильно? Конечно нет. Противоположность войны – мир. А еда – это мир и есть. Об этом нам и Библия говорит. Поэтому разделить с кем-то трапезу, преломить хлеб – это таинство, восходящее к евхаристии. Это способ возлюбить ближнего и найти с ним общий язык. Как в той книжке, помните? «Ешь, молись, люби». У нас в Иордании почти половину населения составляют беженцы. Из Палестины, из Сирии, из Ирака. Что делать со страждущим? Конечно же, накормить! Это сказано и в Библии, и в Коране. Еда – наш общий знаменатель. Вот я вам расскажу историю. Однажды король Хусейн повстречал в пустыне бедуина. Тот ему говорит: «Ваше величество, сегодня я устрою пир в вашу честь». И приказывает своим сыновьям пригнать целое стадо баранов на заклание для королевского пира. Вот пирует король со своей свитой, но в какой-то момент им становится известно, что бедному бедуину пришлось заложить все свое имущество, чтобы купить этих баранов. «Зачем же ты это сделал? – спрашивает Хусейн. – Ведь я, хоть и король, не требую от своих подданных таких жертв!» А бедуин отвечает: «Я сделал это вовсе не потому, что ты мой король, а потому, что ты мой гость. Для нас, жителей пустыни, каждый гость – король». Вот какая у нас культура! Кстати, наше маклюбе уже почти готово. Теперь осталось опрокинуть содержимое кастрюли на большое блюдо, и готово. Главное – опрокинуть быстро, одним движением, чтобы маклюбе не рассыпалось. Вот так…

Отвлекшись от уютной речи Наили, я вдруг вспоминаю, что в диалектике Гераклита, у которого «война – отец всего, царь всего», противостоит войне не любовь, а правда («война соединяет, правда разделяет»). Правда у каждого своя, а война – одна на всех. Пророчество на века.

Пока Наиля угощает нас рассуждениями и притчами, Зияд в соседней комнате смотрит по телевизору новости. В новостях – Газа, обмен троих заложников на несколько сотен боевиков ХАМАСа. Живые скелеты, точь-в-точь узники Освенцима, участвуют в макабрическом балагане – держат в руках какие-то грамоты, вымученно улыбаются и благодарят своих замаскированных истязателей, пока те победоносно размахивают «калашами» под улюлюканье беснующейся толпы. Толпа пляшет вокруг гробов четырехлетнего Ариэля и десятимесячного Кфира Бибасов, а в гробу их матери лежит тело другой женщины, но выясняется это не сразу, потому что гробы заперты на замок, а ключей сначала не дали, затем дали неправильные. Когда же гробы наконец удается открыть, трупы мальчиков оказываются обложенными макулатурой пропагандистских памфлетов. Всплывают новые подробности убийств, совершенных 7 октября 2023-го. В одном из кибуцев мать и ребенок были привязаны друг к другу с помощью проволоки и сожжены заживо.

Сколько еще мы узнаем чудовищного, сколько еще откроется страшных подробностей, меняющих все и ничего не меняющих, приводящих за собой невозможный язык новостей и диванной аналитики, гневный поток слов вроде «расчеловечивание» и «нелюди», сколько еще сенсационного зла, отменяющего любое сострадание, как в голливудском фильме ужасов, упивающегося своей беспросветностью? Моя частная жизнь полна переживаний за близких, за стареющих родителей и растущих детей, за моих пациентов. А вокруг этой маленькой жизни со всеми ее переживаниями – огромное информационное пространство, переполненное репортажами страданий, абстрактным ужасом больших чисел, страданием-сводкой и страданием-пропагандой. Когда же все началось? Кажется, во время пандемии мир синхронизировался так же, как с помощью определенного химиката, добавляемого в жидкую среду, синхронизируется жизненный цикл клеток в планшете для тканевых культур. Возможно, именно тогда, в этой синхронизации и выявилось то, что вскоре определило нашу нынешнюю действительность, некий общий процесс. Какую бы форму он ни принимал, сущность всегда одна: нетерпимость и агрессия по отношению к другому. Кажется, так было и в первой половине XX века, когда диаметрально противоположные идеологии на практике оказались как две капли похожи – наглядное подтверждение очевидного тезиса, что не идеология, а время диктует общий настрой, который в разных точках света не может быть разным, как уровень воды не может быть разным в сообщающихся сосудах.

Единственное, что до недавнего времени отвлекало меня от все нарастающего ужаса, – это чтение художественной литературы. Но читать на отвлеченные темы уже не получается. Сейчас я читаю сразу два романа: «Повесть о любви и тьме» Амоса Оза и «Воспоминания тела» алжирской писательницы Ахлям Мустаганами. И в обеих книгах нахожу слова, имеющие прямое отношение к тому, что в последнее время занимает мои мысли.

У Оза я читаю о событиях, последовавших сразу за голосованием ООН в поддержку образования независимого еврейского государства в 1947-м. Это – к вопросу об историческом контексте, который так волнует наших борцов за все хорошее и против всего плохого (один из их просвещенных аргументов состоит в том, что действия ХАМАСа правомочны, ибо «израильская военщина» с самого начала, с ноября 1947-го, угнетала, притесняла и совершала геноцид коренного населения Палестины). Этот довольно большой фрагмент – воспоминание не просто великого писателя, но, что не менее важно, очевидца тех событий – мне хочется привести целиком. Для полноты картины стоит напомнить, что Амос Оз – не оголтелый ультраправый израильский националист, а, наоборот, один из тех, кто всегда выступал за примирение и взаимопонимание. Вот его детские воспоминания:

…Все еще голосом, которым говорят в темноте (рука его запуталась в моих волосах – он не привык и не умел гладить), сказал мне папа, лежа со мной под моим одеялом, под утро тридцатого ноября 1947 года: «Конечно, и тебе не однажды будут досаждать всякие хулиганы, и на улице, и в школе. Возможно, они будут приставать к тебе как раз потому, что ты будешь немного похож на меня. Но отныне, с той минуты, как появится у нас государство, хулиганы никогда не пристанут к тебе, потому что ты – еврей, а евреи – они такие и сякие. Это – нет. Никогда в жизни. С нынешней ночи с этим здесь покончено. Покончено навсегда».

И я протянул свою сонную руку, чтобы коснуться его лица, чуть пониже его высокого лба, и вдруг вместо очков мои пальцы коснулись слез. Никогда за всю свою жизнь, ни до этой ночи, ни после нее, даже когда умерла моя мама, я не видел отца плачущим. По сути, и в ту ночь я этого не видел: в комнате было темно. Только левая моя рука видела.

Спустя примерно три часа, в семь утра, пока мы спали и спала, пожалуй, вся улица и весь квартал, в Шейх Джерах обстреляли еврейскую карету скорой помощи, ехавшую из центра Иерусалима в больницу «Хадасса» на горе Скопус. По всей Эрец-Исраэль арабы нападали на еврейские автобусы, убивали и ранили пассажиров, стреляли из легкого стрелкового оружия и из пулеметов по отдаленным кварталам и одиноким населенным пунктам. Верховный мусульманский комитет под председательством Джемаля Хусейни объявил всеобщую забастовку во всех арабских населенных пунктах, послал толпы на улицы и в мечети, где религиозные лидеры призывали начать священную войну джихад против евреев. Через два дня сотни вооруженных арабов вышли из Старого города, распевая песни, призывающие к кровопролитию, выкрикивая суры Корана, вопя «Итбах ал яхуд!» («Вырежем евреев!»), стреляя в воздух. Это шествие сопровождала британская полиция, и британский бронетранспортер, как рассказывают, ехал в голове толпы, ворвавшейся в еврейский торговый центр на восточной оконечности улицы Мамила, толпы, разграбившей и спалившей весь квартал. Сорок еврейских магазинов были преданы огню. Британские солдаты и полицейские поставили заслоны на спуске улицы Принцессы Мэри и не дали возможности силам еврейской подпольной организации Хагана прийти на помощь евреям, попавшим в ловушку в торговом центре. Британские власти даже конфисковали оружие Хаганы и арестовали шестнадцать ее бойцов…

С начала декабря 1947 года и до марта 1948 года инициатива была в руках арабов. Евреи в Иерусалиме и во всей Эрец-Исраэль вынуждены были ограничиться только отражением атак, поскольку британцы срывали все попытки бойцов Хаганы проявить инициативу и перейти в контратаку, арестовывали подпольщиков, реквизировали их оружие. Арабские местные полурегулярные силы, а с ними сотни вооруженных добровольцев из соседних арабских стран вместе с двумя сотнями британских солдат, перешедших на сторону арабов, перекрыли все дороги по всей Эрец-Исраэль, расчленили еврейские поселения одно от другого, осадили многие из них. Только специальные колонны под охраной вооруженного конвоя могли доставлять осажденным продовольствие, топливо, боеприпасы.