Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 34)

Разумеется, такая попытка была бы с моей стороны крайне самонадеянной, учитывая, что я учу фарси всего три года и весьма далек от совершенного владения им. Но мне повезло: у меня есть замечательная учительница и друг, Махназ Табатабаи, знаток иранской литературы. С тех пор как я стал осваивать персидский язык, попутно развлекая друзей дурацкими каламбурами («Ma tête est farcie de farsi», «I ran but could not reach Iran», «Ироничный иранист форсирует фарси» и так далее), она, в свою очередь, учит русский, причем ее успехи значительно превосходят мои. Некоторое время назад она даже перевела на фарси несколько глав моего «Нью-йоркского обхода». Когда я сообщил ей о своем намерении перевести на русский «Исфахан – полмира», она воодушевилась и тотчас согласилась работать вместе. В течение почти года мы созванивались каждое утро (в шесть утра по Нью-Йорку – в полдень по Сицилии), чтобы работать над переводом. Иными словами, это плод наших совместных усилий.

Повесть Хедаята заканчивается на развалинах зороастрийского храма, где рассказчик испытывает своего рода откровение, вселяющее в него надежду на будущее возрождение иранской культуры. Дойдя до этого места, я и сам загорелся желанием побывать в зороастрийском храме – и желание мое сбылось. Арбаб Рустам Гуив Дар-э-Мер, самый большой зороастрийский храм в Западном полушарии, находится в Катскильских горах, всего в полутора часах езды от Нью-Йорка и в двух шагах от поселка Монси, где восемьдесят процентов населения составляют евреи-хасиды. Этот храм, окруженный соснами и кипарисами, был построен в 1974 году на деньги индийских парсов. Архитектура здания почти в точности повторяет Аташкадех, знаменитый зороастрийский храм в Йезде, возведенный исфаханскими мастерами в стиле, напоминающем европейский неоклассицизм: портик, каменные колонны с капителями, антаблемент с рельефными узорами под горизонтальной крышей. Над центральным входом – фаравахар, эмблемное изображение ангела-хранителя Фраваши, главный символ зороастризма. Напротив здания находится большой фонтан в форме чаши, а рядом с фонтаном – мраморная плита, на которой высечено: «Благие помыслы, благие слова, благие деяния». Внутри храма стены украшены барельефами – точными копиями барельефов из дворца Трипилон в Персеполе. Во внутреннем святилище молитвенного зала находится афарганью, металлический сосуд высотой в метр. Во время службы сосуд наполняется сандаловым деревом, мобеды разводят священный огонь, окропляют его благовониями и под звон колокольчиков читают гимны Ахура Мазде. При этом нижние части их лиц скрыты под масками, чтобы брызги слюны не осквернили священный огонь. Согласно их сайту, богослужение в храме Арбаб Рустам Гуив Дар-э-Мер проводится в третье воскресенье каждого месяца, с одиннадцати утра до часу дня. Но, приехав в назначенный день и час, мы с Мехди никого не застали. Двери храма были открыты, однако внутри все выглядело так, будто последний раз Ясну здесь читали очень давно. Единственным признаком жизни была горстка пепла на дне афарганью. Когда же погас священный огонь? Во время последней войны или еще до нее? «Зря приехали. Прости, Мехди, что подбил тебя на эту авантюру. Если хочешь, можем смотаться в Монси, посмотреть, как там живут хасиды». Вместо ответа мой друг достал из рюкзака зажигалку и несколько листов бумаги, поджег бумагу и положил ее в сосуд – точь-в-точь как это сделал когда-то Садек Хедаят.

Июль 2025

1

Когда я учился в средней школе, помимо прочих заданий на три месяца летних каникул директор школы наказал нам исправно вести дневник. Хотя я не был прилежным учеником, это задание воодушевило меня больше остальных. Первые два дня я писал как полагалось, но затем мне пришла в голову формула, которая позволила мне разом заполнить мой дневник ежедневными записями на оставшиеся восемьдесят восемь дней каникул. Вот эта формула:

«Пробудившись рано утром, совершил омовение, прочитал молитву за здравие глубокоуважаемых директора и завуча школы, после чего приступил к утренней трапезе. После обеда совершил намаз с четырьмя земными поклонами. В послеобеденные часы читал „Природу вещей“ и „Жития пророков“[95]. Вечером снова помолился за директора с завучем и лег спать».

Кроме еды и сна, все в этой записи было сомнительным. Но, если разобраться, большую часть наших дней можно предсказать с помощью подобных записей не менее точно, чем с помощью календаря Хаджи Наджмал-доле[96]. Поэтому, когда после года совершенно монотонной жизни мне выпала возможность провести четыре дня в Исфахане, я решил, что в течение этих четырех необычных дней буду вести настоящий дневник.

Почему именно Исфахан? Сам не знаю. Но на фотографиях, которые в течение долгого времени попадались мне тут и там, этот город казался сказкой из «Тысячи и одной ночи». Мечети, мосты, минареты, дворцовые павильоны, изразцовая керамика, живопись и каллиграфия… Город, полный талантливых художников. При Сефевидах он считался самым ослепительным городом мира и до сих пор не растерял былого величия и славы. Он звал меня к себе, и я внял его зову – и ни разу о том не пожалел.

Но отправиться в путешествие не так-то просто. Изначально четверо из моих друзей согласились ехать со мной, но затем на каждого навалились какие-то заботы, и постепенно попутчиков становилось все меньше и меньше, пока в конце концов все они не отпали. Кроме того, для поездки надо было оформить надлежащие документы, найти автомобиль и договориться с водителем, а решение водителя, отправиться ли ему в путь, зависело не только от количества пассажиров, но и от гадания на Коране, с помощью которого он определял благоприятный день для отбытия. Таким образом, до последнего момента было непонятно, поедем мы или нет. В конце концов, после шести часов ожидания мы – только бы не сглазить – выехали из гаража.

Включая водителя и его ученика, нас было шестеро. Я, один мой знакомый, у которого в Исфахане жили родственники, и еврей с прыщавым лицом и орлиным носом, перевозивший товар в Бушир, теснились на заднем сиденье. Шофер, ученик шофера и арбаб[97]-зороастриец с борцовской шеей и свисающими усами разместились спереди.

2

Автомобиль забибикал и, поднимая золотистую пыль, тронулся в путь. К половине шестого мы добрались до Шах Абдул-Азима, и с нас уже во второй раз потребовали разрешение на проезд. Арбаб, будучи опытным путешественником, воспользовался случаем, чтобы утеплиться: завернутый, как исфаханская айва, в толстую шубу, он достал шелковый платок и обвязал его вокруг шапки. Зачем он это сделал, я так и не понял. Но, вообще говоря, есть такие люди, которые всегда умеют устроиться поудобнее, дома ли или в дороге, даже там, где совсем тесно. Арбаб был одним из таких типов. Утеплившись, он приоткрыл окно, и рукав его шубы свесился из окна автомобиля, как пышный ус. Казалось, его место в этом автомобиле было гнездышком, которое специально для него подготовили. Мы же, наоборот, теснились на заднем сиденье, больно подпрыгивая на ухабах.

Через некоторое время наш автомобиль снова был в пути. Слева и справа, чередуя низкие холмы с холмами повыше, тянулась пустыня. Время от времени вдали виднелись маленькие деревца и участки вылинявшей травы. По краям дороги однообразно мелькали телеграфные столбы. С одной стороны они были деревянные, а с другой металлические. Вдруг автомобиль рванулся вперед, взбрыкивая и скользя. Арбаб словно прирос к своему теплому месту. За ровными рядами деревьев замаячили трубы сахарных фабрик Кахризака. С нас снова потребовали пропуск. К этому моменту я уже начинал понимать, что от меня ожидалось: всякий раз, как видишь высаженные деревья, будь готов предъявить документ.

Под деревьями спали два верблюда. Погонщик разбудил одного из них, ударив по морде и дернув за поводья. Верблюд бросил на истязателя полный ненависти взгляд, разомкнул отвислые губы и издал вопль, словно бы посылая проклятие погонщику и всему его роду. Тем временем автомобиль наш снова двинулся в путь. Уже начинало темнеть, горы цвета кровоподтека сливались со стальным небосводом. У подножия гор виднелись две полосы, одна – салатного цвета, а другая – болотного.

В деревне Хасанобад мы вышли из машины, поскольку желудки наши уже ныли от голода, и расположились перед харчевней, обдуваемые легким ветерком. Помощник хозяина харчевни сидел на возвышении и резал лук-порей – какой аппетитный запах! Вероятно, здешний лук не был заражен тифозной палочкой, но правила приличия паче всякого тифа не позволяли нам притронуться к еде. На каменных ступеньках здания перед нами сидела цыганка в длинном красном платье. Она погадала мне по руке и произнесла заученные наизусть слова о том, как высокая черноглазая девушка погибнет за меня, а другая, низкорослая и зеленоглазая, меня околдует. К счастью, у цыганки есть мандрагора, надежное средство от любого колдовства, и она готова продать ее мне за пять риалов, хотя всем остальным продает не меньше чем за целый туман. Я засмеялся и попросил назвать адрес высокой черноглазой. Гадалка ничего не ответила. Чуть поодаль раненая ослица опустила свою большую голову, предвкушая смерть, как страдающий от жажды предвкушает глоток холодной воды. Рядом с ней стоял белый осленок с большими черными глазами, длинными ушами и мохнатым лбом. Мне захотелось погладить его и навести на него порчу, чтобы он умер как можно скорее; чтобы избежал тех горестей, что выпали на долю его матери.