Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 29)

Все остальные вегетарианские блюда в «поваренной книге», которую прислала мне Стефани, – разнообразные каши. Каша из полбы, чечевицы, нута, конских бобов и ячменя. Еще одна каша из полбы – на этот раз с простоквашей, яйцом и медом (впоследствии – любимое блюдо финикийцев). Яблочно-луковое пюре с зирой и кориандром (древняя разновидность чатни). Все это сытно и незатейливо. Мясные блюда, которые, по-видимому, были доступны только знати, выглядят поинтересней. Баранина с лакрицей и можжевельником. Или, например, блюдо под названием «зуканда»: баранина с укропом, кровяным бульоном, курдючным салом, вездесущим луком-пореем и простоквашей. Звучит дико, но в конце длительного процесса приготовления получается нечто похожее на бефстроганов. Вообще, то ли Стефани и ее коллеги искусно осовременили рецепты, дошедшие до нас из умопомрачительной древности, то ли и вправду все основы гастрономии были заложены там и тогда и с тех пор наше вкусовое восприятие не так уж сильно эволюционировало. Во всяком случае, все эти древние блюда, столь странные в описаниях, на поверку оказались совсем не странными (особенно по сравнению с тем, что я пробовал в разных частях Африки или Юго-Восточной Азии). Вкусно и… знакомо. Может, все дело в генетической памяти? Ведь именно такую пищу, слегка модифицировав ее под кашрут, ели мои далекие предки, пока персидский царь Кир не вызволил их из вавилонского плена.

Самое замысловатое блюдо называется «замзагану». Пиво в течение суток настаивается на коричной коре, после чего на этой настойке варят кашу из крупы фарик[89]. Куропаток или голубей, натертых смесью чеснока, соли и сушеной мяты, обжаривают на сильном огне. Затем варят бульон, добавляя в него уксус, коричную кору, на которой настаивалось пиво, портулак, чеснок, лук-порей и манную крупу для загустения. В загустевшем бульоне припускают обжаренных куропаток. Из ячменной муки пекут тонкие блины, а затем все компоненты выкладывают слоями на противне. Нижний слой – ячменные блины, на блинах – каша, на каше – куропатки, политые загустевшим бульоном с зеленью, и, наконец, верхний слой – овечий сыр, мед, мята и финики. Получившуюся многослойную запеканку ставят в духовку на двадцать минут. Из всех рецептов на вавилонских таблицах этот выписан наиболее подробно и вполне может претендовать на причисление к haute cuisine.

– Странно, – говорит Соня, – то, что нас учили готовить у ассирийцев, не имеет ничего общего со всеми этими рецептами.

– Ну, во-первых, ассирийцы и вавилоняне жили в разных частях Междуречья, а во-вторых, я полагаю, за несколько тысяч лет любая кухня должна довольно сильно измениться.

– Ну да, наверно. А я, кстати, хотела спросить: вот те ассирийцы из Йонкерса – это что, правда те же самые ассирийцы, которые были в древние времена?

– Конечно, Сонь, а что тут такого? Ведь и мы – те самые евреи.

– А ассирийцы тоже с нами воевали?

– С нами кто только не воевал.

– Тогда странно.

– Что странно?

– Что после стольких войн мы все еще есть. И евреи, и ассирийцы.

– Да, но в древние времена у них не было ни ракет, ни бомб. Только мечи да копья.

– То есть, если сейчас ассирийцы начнут воевать с евреями, никто не выживет?

– Ну зачем же им воевать? Сейчас мы живем в мире.

– А ХАМАС?

– Не знаю, Сонька. Будем надеяться, что все как-нибудь утрясется. Ты лучше вот о чем подумай: сколько всего удивительного изобрели за последнее время, а? Можно, например, надеть VR-очки и попасть в Древний Вавилон. Увидеть почти что наяву Висячие сады Семирамиды. Когда я был маленьким, о таком нельзя было и помыслить. А сейчас ученые извлекают генетический код из тысячелетних образцов и расшифровывают этот код, как в свое время расшифровали клинопись на глиняных таблицах. Буквально читают книгу чьей-то жизни, хотя этот кто-то жил четыре тысячи лет назад! Разве не здорово? Кажется, еще чуть-чуть – и люди на самом деле изобретут машину времени, и мы сможем летать в прошлое!

Что правда, то правда, наша способность к воскрешению прошлого растет не по дням, а по часам. Но и воля к уничтожению настоящего растет с неменьшей скоростью. Успеем ли мы в последний момент прыгнуть в машину времени и перенестись в какую-нибудь более безоблачную эпоху?

После нашего кулинарного путешествия во времени мне приснился сон, в котором я перенесся в прошлое. Но не в Древнее Междуречье, а в гораздо более досягаемое прошлое: Нью-Йорк начала восьмидесятых. Вот я иду по 42-й улице, все знакомо. Прохожу мимо знакомой вывески грузинского ресторана, закрывшегося много лет назад (в Нью-Йорке, где за любым освободившимся помещением тут же выстраивается очередь, такое бывает не часто, но все-таки бывает: ресторана давно нет, а вывеска осталась). И вот, перенесясь в прошлое, я попадаю в то время, когда этот ресторан был еще открыт и там каждый вечер было полно народу. Захожу внутрь, там застолье, среди гостей – Довлатов. Спрашиваю у официанта, можно ли попробовать у них пхали, и сам себе отвечаю: «Наверняка нельзя, ведь это все – ненастоящее, реконструкция, виртуальная реальность… ведь настоящего путешествия во времени не может быть». Официант обиженно отвечает: «Почему нельзя? Можно, конечно. Вот, пожалуйста, пробуй». Я пробую: действительно, пхали, вкусно, все настоящее, а не папье-маше. Я говорю: «Но ведь если я действительно попал в прошлое и я-взрослый нахожусь сейчас тут, в начале восьмидесятых, что тогда происходит в этот момент со мной прошлым, с тем, который сейчас учится в младших классах советской школы? Как может быть, что и он и я существуем одновременно, ведь это какой-то Шрёдингер, помноженный на Гейзенберга!» Официант смотрит на меня как на идиота и после долгой паузы разводит руками: «Ну, не знаю».

Туркменский плов

Никто не готов к переменам, и потому, когда от прежней жизни остаются считаные дни или даже минуты, время растягивается до предела, но не рвется. Гуттаперча? Пружина? Спандекс? Рано или поздно все равно лопнет. И тогда – звонок среди ночи, и ты ныряешь в неизвестное, стараясь не задумываться, доверяясь машинальности и абсурду, видя себя и все происходящее со стороны, ощупываешь мысленные карманы – нет-нет, все на месте, я – это я, делаю то, что надо, и это – реальность, это я-взрослый. Поездка из Нью-Йорка в Олбани, по дороге – звонки коллегам и их попытки меня вразумить: в таком состоянии человека нельзя перевозить, в любой момент может начаться аритмия. Готов ли я откачивать свою мать на обочине скоростной дороги? Ни к чему не готов. Но перевезти их с отцом к нам на Лонг-Айленд – единственный вариант, это я знаю точно. У папы рассеянный склероз, его одного не оставишь, а забрать его к нам, чтобы мама лежала в какой-то провинциальной больнице в пяти часах езды, – тоже исключено. В последние дни я прокручивал все это в голове десятки раз. А сейчас перед глазами – картина: папа, еле-еле передвигаясь с помощью ходунков, пробирается среди ночи в мамину комнату – проверить, дышит она или нет. Слышит ее хриплое дыхание и, успокоившись, проделывает мучительный путь обратно к себе, чтобы ненадолго прилечь, а через час – снова к маме. И так – каждую ночь, уже две недели. Мне он рассказал наконец о своих ночных маршрутах три дня назад. И с тех пор я тоже не сплю. «Ляжет спать – я то и дело: / Дышит мама или нет?» Мама задыхается, не может сделать и трех шагов, чтобы не почувствовать боль за грудиной, уже который день ничего не ест. Надо ехать. Перевозить их сюда. На взвешенный анализ ситуации не осталось ни сил, ни времени.

Мамина пружина времени растянулась на три года от объявления сложного приговора – застойная сердечная недостаточность, гипертрофическая кардиомиопатия, стеноз аортального клапана, болезнь коронарных артерий… Зачем столько всего, неужели нельзя обойтись чем-то одним? Это нагромождение сердечных диагнозов походило на причуды судопроизводства, приговаривающего злостного преступника сразу к тридцати пожизненным срокам по разным статьям. Но приговор подлежит обжалованию. Для начала требуется чистосердечное раскаяние в виде катетеризации сердечных сосудов. И вот тут все пошло не туда, куда надо: мама наотрез отказалась от катетеризации. В течение трех лет целая команда врачей, моих коллег и друзей, уговаривала ее, объясняя, что, если с помощью стентов получится разобраться с закупоренными артериями, потом можно будет иметь дело со всем остальным. Мама не хотела ни о чем слышать. И за те же три года папина прогрессирующая болезнь лишила его, в прошлом лыжника и футболиста, способности ходить. «Еще три года назад я на лыжах бегал, а теперь ходильник совсем не пашет», – повторял он с деланой веселостью. Маме было страшно за него и за себя, и этот страх проявлялся в отказе от необходимой ей процедуры. До последнего времени она за ним ухаживала, сама управлялась с хозяйством, с тем же упрямством отказываясь от любой помощи. О том, чтобы перебраться поближе ко мне, не могло быть и речи: папа, профессор математики, несмотря на свою инвалидность, продолжает преподавать в университете и вовсю доказывать теоремы, за последние два года опубликовал аж четыре статьи. А университет находится в Олбани, на севере штата Нью-Йорк. Родители живут там уже тридцать лет, но так получилось, что вокруг никого – ни родных, ни друзей. Не к кому обратиться, если что случится. Есть только я, но я далеко, в пяти часах езды. Так что мамин парализующий страх вполне понятен.