Александр Стесин – Азиатская книга (страница 74)

— Ramesh will go to New Jersey for buying new car, is it?

— Yes, he will go tomorrow itself.

— What he is thinking? In New Jersey even it is costing too much.

— Don’t worry, this place it is very less. Less profit only they are taking[150].

Я выглядываю в приемную, вижу там двух бенгальцев, молодого и старого. Молодой бенгалец с церемониальной важностью поднимается мне навстречу, представляется: «Абу Рашид. А это — доктор Рахман, мой тесть и ваш пациент». Я уже наслышан о докторе Рахмане. Коллега, который направил его ко мне на облучение, специально позвонил предупредить: этот Рахман — вип из Бангладеш, по слухам большой филантроп и меценат, сделал огромные пожертвования какому-то медицинскому центру не то в Техасе, не то в Аризоне, да и в Бангладеш он, говорят, целую больницу построил за свой счет. Все это я уже слышал. Но доктор Рахман не доверяет чужим рекомендациям, хочет сам рассказать о своих достижениях. Вообще-то он хирург, но последние двадцать лет непосредственно медициной не занимается. Занимается благотворительностью. Построил с десяток госпиталей у себя на родине, примерно столько же в других странах. Раздает гранты направо и налево, читает лекции по всему миру, выступает в ООН. Последние шесть или семь президентов США — его близкие друзья. Он писал письма Рейгану, тот ответил и пригласил его в Белый дом. После 11 сентября он, доктор Рахман, правоверный мусульманин, был первым, кто выступил против Усамы бен Ладена и его террористической организации…

Зачем он все это мне рассказывает? Что за глупость? Не глупость, а деменция. Бедный доктор Рахман, восьмидесятилетний вип из Бангладеш, выжил из ума и теперь несет околесицу, решив, что я буду лучше его лечить, если увижу в нем большого человека. Молодой бенгалец Абу Рашид сидит с каменным лицом, не поощряя, но и не прерывая конфабуляции тестя. Деменция деменцией, а человек он, судя по всему, богатый, глядишь, и нашему отделению что-нибудь отвалит. Так рассуждает наша администраторша Джейми. Возможно, зять Рахмана рассуждает так же. Все в порядке вещей, и, сколько я ни сопротивляюсь и ни прошу Джейми оставить старика в покое, она упорно гнет свою линию: «После того как вы закончите консультацию, я попрошу его ненадолго задержаться и подниму тему благотворительности. Наше отделение нуждается в пожертвованиях не меньше прочих, вы сами это прекрасно знаете. Разумеется, вам не нужно присутствовать при этом разговоре. От вас требуется только представить меня пациенту, а дальше я сама». В госпитале «Аполло» пациенты протягивают доктору взятку перед началом консультации. У нас все устроено несколько хитрее, но, думаю я, в сущности, разница невелика. Я не хочу участвовать в этом позорище, но у меня нет выбора: Джейми уже сама постучалась, приоткрыла дверь в кабинет. «Можно? Я Джейми Кориган, а вы, как я понимаю, доктор Рахман. Как же мне приятно с вами познакомиться! Я столько слышала о ваших заслугах, о вашей щедрости…» На лице у старика отражается страх. Я говорю, что мне пора, и выскальзываю за дверь, чтобы не видеть эту сцену. Все продолжается недолго, минут десять. Первой из кабинета выходит Джейми; выражение лица у нее озлобленно-деловитое. Вслед за ней в дверях появляются сконфуженные бенгальцы. «Кажется, вы были правы, — бросает мне Джейми, нисколько не заботясь о том, что ее может услышать Рахман. — Игра не стоила свеч. Мне кажется, он вообще никакой не меценат. Просто старый маразматик».

Через неделю Рахман приходит на первый сеанс лучевой терапии. Вид у него сияющий. На сей раз, кроме Абу Рашида, его сопровождают еще двое — зятья или сыновья, кто их знает.

— Сегодня, — торжественно начинает Рахман, — я хочу подкрепить слово делом. В прошлый раз я говорил вам, что всю жизнь занимаюсь благотворительностью, помогаю талантам, поддерживаю достойные начинания. Теперь я докажу вам, что это были не пустые слова. Я хочу, — голос Рахмана дрожит от волнения, — я хотел бы… я решил представить вас к награде.

С этими словами Рахман достает из портфеля довольно увесистый предмет. При ближайшем рассмотрении он оказывается дипломом в бархатном футляре. На блестящий алюминиевый композит накатано мое фото с больничного веб-сайта, а снизу красивыми буквами выгравировано: «Доктор Джари Рахман награждает этим дипломом доктора Александра Стесина». Выглядит внушительно. Я благодарю Рахмана за прекрасный подарок, я действительно очень тронут. На лице у него играет гордая улыбка.

— Вы знаете, — говорит он, — последние семь президентов США были моими друзьями. Я писал Рейгану письма, и он лично пригласил меня в Белый дом. После 11 сентября я был первым, кто заклеймил Усаму и его организацию. Вы помните 11 сентября?

Да, я помню, хотя за пятнадцать лет мои воспоминания успели перемешаться с телекадрами. Толпы бегущих по Бруклинскому мосту, полицейские и пожарные команды, тарабарщина объявлений по громкоговорителю, а наверху — люди выбрасываются из окон горящей башни… Все это видела моя жена Алла. Она была среди тех, кого эвакуировали. В хронике, которую из года в год крутят по CNN в этот день, мелькает ее испуганное лицо, и каждый год доброхоты с радостным «Тебя опять по телику показывали!» непременно присылают ей ссылки, а иногда и стоп-кадры, сколько она ни просит не присылать, не напоминать… Я в этот день был на другом конце Манхэттена — проходил практику в Гарлемской клинике. Помню, как возвращался домой через весь город пешком (метро остановили). Помню оцепенелую тишину на улицах Мидтауна, только у телефонов-автоматов — очереди и причитания, все пытаются дозвониться до родных. Помню, как на углу 66‐й улицы пожилая женщина в хиджабе, по виду откуда-то из Пакистана или Бангладеш, повторяла как безумная, обращая свои слова в безответное пространство: «Теперь они нас убьют, теперь они всех нас убьют…»

II. КАШМИРСКИЕ ВОРОТА

Ашватха

В преддверии моего «хожения за три моря» нью-йоркские коллеги пугали меня разговорами о трех основных атрибутах индийской жизни: грязь, нищета, болезни. Из их рассказов можно было заключить, что эта триада охватывает и определяет Индию в неменьшей степени, чем раджас-тамас-саттва[151] или Брахма-Вишну-Шива. Рудра, зять Аппани, предупреждал, что ко мне будут приставать, не давать проходу, обманывать, обворовывать, цепляться за рукава и штанины, выпрашивая милостыню. «Я бы на твоем месте отказался от этой поездки», — советовал он. Вообще, когда Рудра что-то советует или от чего-то отговаривает, нужно делать ровно наоборот. Но Прашант, к которому у меня доверия гораздо больше, говорил приблизительно то же самое. Чтобы не быть голословным, он вспомнил характерную сцену из своего бомбейского детства: обезумевший от голода человек пытается вырвать кость прямо из пасти бездомного пса. «Вот что такое Индия». Раджни в свою очередь вспоминала, как нищие кидались под колеса подъезжающего к платформе поезда в надежде найти на рельсах объедки, выброшенные в окно пассажирами первого класса. Слушая эти истории, я изо всех сил старался подготовить себя к тому, что в Индии мне придется столкнуться с невообразимыми ужасами. Я представлял себе нищих старух с бельмами на глазах, дистрофичных детей со вздутыми от дистрофии животами, слепых аскетов из романов Премчанда[152], инвалидов, передвигающихся на руках, волочащих по земле обрубки ног, облепленных мухами, обезображенных язвами и проказой. Все они бормотали что-то жалостливое, тянули ко мне руки, взывая о помощи, но я, неожиданно грубый и равнодушный к чужому горю, брезгливо отталкивал их, уворачивался как мог, оберегая дорогой фотоаппарат и напузник с деньгами, — и просыпался в холодном поту. Словом, я настраивал себя на ад.

Но ничего похожего я не увидел. И вовсе не потому, что все время прятался от мира в пятизвездочных отелях. Наоборот, путешествуя с человеком, который родился и вырос в Дели, я имел уникальную возможность окунуться в городскую повседневность. Мы останавливались в съемных квартирах, найденных через Airbnb, ходили в магазин за продуктами, пользовались общественным транспортом, дышали смесью гари, карри и пота. Навещали бывших одноклассников и однокашников Сандипа, живущих в Гургаоне, Фаридабаде, Ноиде и других уголках Национального столичного округа. Шатались по городу в поисках того-сего; облазили половину районов Южного Дели, которые здесь называют «колониями», с их странными названиями (Защитная колония, Колония новых друзей и так далее). С грехом пополам освоили местную систему адресов, учитывающую дату покупки участка и сильно изменившуюся со времен юности моего друга. Будним утром, при галстуках и портфелях, мы спешили в госпиталь «Аполло», сливаясь с нескончаемой толпой горожан. Так что дело тут не в туристической зашоренности, а в чем-то еще. То ли нынешнему премьер-министру Нарендре Моди и правда удалось «почистить» город, задействовав полицию и службу по работе с беспризорными детьми. То ли мне, проработавшему некоторое время в Африке, просто было с чем сравнивать. Антисанитария, трущобы, попрошайки — всего этого в Дели более чем хватало, несмотря на старания Моди. Но по сравнению с Бамако или Киншасой столица Индии показалась мне образцом процветания и благополучия.