Александр Стесин – Азиатская книга (страница 76)

— Мы к нему буквально на пять минут заглянем, — обещает Сандип. — Выпьем по стакану молока и поедем.

— По стакану молока?

— Ну да, для него это предмет гордости. Последние тридцать лет он каждое утро покупает парное молоко у одного и того же молочника. Настаивает, что это лучший молочник в Дели и что своим здоровьем он обязан именно ему. Здоровье у старика и впрямь крепкое. Короче, пей да нахваливай — сделаешь ему приятное. А потом сразу пойдем. В «Аполло» у нас встреча назначена на одиннадцать, так что время еще есть.

Ашватха прав: такое молоко я пил разве что в детстве во Владимирской области (вотчина моей мамы). К черту предосторожности, страх сальмонеллеза и бруцеллеза. Можно раз в жизни проявить легкомыслие? Раз в жизни — можно, но только ты-то его проявляешь все время. Так говорю я себе, бросая алчные взгляды на крынку. О втором стакане и думать не смей…

Пока я расправляюсь со вторым стаканом, Сандип и Ашватха ведут беседу на хинди, и я понимаю каждое десятое слово — не потому, что знаю хинди, а потому, что каждое десятое слово — английское. Этот суржик, пережиток колониального времени, мне знаком по Гане: там носители языка ашанти-чви тоже все время употребляли английские слова, причем чаще всего почему-то пользовались английским при счете. Загибая пальцы, вместо родного «баако, мьенну, мьенса…» бормотали иностранное «one, two, three…». Когда требовалось назвать номер дома, дату рождения или стоимость товара, машинально переходили на английский. То же самое и в Дели. Говорят на хинди, а считают по-английски. Почему? Потому ли, что в школе преподают на английском? Или тут какое-то более хитрое объяснение? Что говорит об этом когнитивистика? Есть ли, например, убедительное объяснение тому, что моя бабушка, румынская еврейка, попавшая в Советский Союз во время войны и с тех пор никогда не говорившая по-румынски, стала на старости лет, сама того не осознавая, вставлять в русскую речь румынские числа? До сих пор помню: «уну, дои, треи, патру, чинчи, шасе, шапте…»

— Этот дом… — Ашватха полностью переходит на английский, неожиданно обращаясь ко мне. — Этот дом я переписал на Сандипа и Судху. Я им его подарил. Так что теперь это их дом, а я тут вроде сторожа.

Я качаю головой в знак изумления и восхищения его щедростью.

Дом за пятьдесят кроров впечатляет, но не шиком, а, наоборот, скромностью габаритов и оформления. В Нью-Йорке такое жилье стоило бы намного дешевле. Но и этому обстоятельству имеется объяснение: некоторое время назад цены на недвижимость в Дели взлетели до небес. Дело, как всегда, в спросе и предложении. Здесь проживает почти 20 миллионов человек, а с пригородами — все 30. Большинство существует на полтора доллара в день, но есть и пресловутый «один процент». Если по ВВП на душу населения Индия находится на сто двадцать втором месте в мире (сразу за Республикой Конго), то по числу миллиардеров она — на четвертом (впереди России). Иными словами, тут есть кому платить астрономические цены. «Черные деньги» копятся, цены взвинчиваются, и коренным делийцам — тем, у кого нет миллионов, но есть дом, оставшийся еще от дедушек с бабушками, — тоже кое-что перепадает. Правда, дома эти продаются редко — даже по удесятеренным ценам. Продавать можно только в самом крайнем случае. Чаще расклад таков: домовладельцы нанимают строителя, чтобы тот снес их двухэтажный особняк и построил на его месте четырехэтажный. Один из четырех этажей отдают строителю в качестве платы (существует даже устойчивая фраза «строительский этаж»), два этажа берут себе, а оставшийся сдают в аренду. На этот доход и живут.

— И все-таки, неужели дом твоего тестя действительно стоит 8 миллионов долларов? — спросил я у Сандипа после того, как мы распрощались с Ашватхой.

— Ерунда. Или, как у нас говорят, чистая майя.

— Что — майя?

— Да всё. И цена, и то, что дом переписан на нас с Судхой. Все ведь прекрасно знают, что мы не собираемся возвращаться в Индию, чтобы жить в этом доме, да и продавать его тоже не собираемся. Дом достанется моему шурину Навину, это уже сто раз оговорено. Но старик любит разыгрывать благодетеля, особенно перед заморскими гостями.

В гостиной у Ашватхи уютно воркует телевизор. Передают новости. «Кошмар в Кашмире»: в штате Джамму и Кашмир сепаратисты взорвали здание средней школы. Это уже сорок восьмой взрыв за последнее полугодие… Самаджвади, социалистическая партия штата Уттар-Прадеш, празднует сегодня свое двадцатипятилетие. По предварительным подсчетам, на юбилейное празднество было потрачено около 200 миллионов долларов… В Дели объявлено чрезвычайное положение в связи с рекордным уровнем смога. Закрыты все школы и государственные учреждения. В индийском сегменте твиттера появился хештег #MyRightToBreathe. Городские власти крайне обеспокоены ситуацией…

— А ведь действительно похоже на конец света, — замечает Сандип уже без своей всегдашней веселости. — По радио с утра обещали, что смог вот-вот рассеется, но что-то я слабо в это верю.

— С каждым днем все хуже, — подтверждает Ашватха. — Я уже почти месяц на улицу носа не показываю. Даже за газетой сам не хожу, а посылаю нашу служанку Шамину. Она из Калькутты, там, говорят, еще хуже. Для нее. Небось, воздух Дели все равно что для нас — гималайский! — Ашватха хохочет, по-приятельски подмигивает мне и, повернувшись к Сандипу, переходит обратно на хинди.

«Аполло»

— …Или еще вот такая история. — Сандип болтал без умолку, повернувшись вполоборота ко мне, сидящему сзади. — Дрона пообещал своему любимому ученику Арджуне, что тот будет лучшим на свете лучником. В один прекрасный день к Дроне приходит юноша Экалавья и говорит: «Научи и меня стрелять из лука». Но Экалавья — не ариец, он из кочевого племени, то есть низшей расы. И Дрона отказывается взять его в ученики. Тогда Экалавья уходит в лес и лепит из глины образ Дроны. С этим глиняным истуканом Экалавья делит пищу, поклоняется ему, называет учителем. Тренируясь в стрельбе из лука, представляет себе, что это Дрона его учит. Он тренируется много лет подряд и в конце концов становится лучшим стрелком, гораздо лучше Арджуны. И вот однажды заблудившийся в лесу охотничий пес Арджуны с громким лаем подбегает к хижине Экалавьи. Тот хочет заткнуть пса и выпускает ему в пасть семь стрел. Но делает он это так искусно, что пес остается невредим и, зажав стрелы в зубах, прибегает обратно к Арджуне. Арджуна удивляется: «Что за великий лучник живет в лесу?» И бежит жаловаться Дроне: дескать, ты сказал, что я буду лучшим из лучших, а там в лесу живет какой-то неведомый богатырь, он умеет то, чего не умею я. Дрона с Арджуной отправляются в лес, находят там хижину Экалавьи. Тот страшно рад Дроне: «Учитель, наконец-то вы пришли!» Дрона смущен: «Разве я твой учитель? Я тебя совершенно не помню». — «Вы меня когда-то отвергли, но это неважно, вы мой учитель, и я обязан вам всем, что у меня есть». «Раз так, — говорит Дрона, — дай мне мою дакшину». Дакшина — это такое вознаграждение, которое ученик должен дать своему гуру. «Все, что пожелаете, учитель!» — «Дай мне свой правый большой палец». Экалавья недолго думая отрубает себе палец и протягивает его Дроне. Без пальца он, конечно же, не сможет больше стрелять из лука, и Арджуна снова будет вне конкуренции. Вот такая грустная история. Хотя, если вдуматься, Дрона в этой истории ведет себя именно как гуру. Он ведь учит Экалавью тому же, чему Кришна потом будет учить Арджуну: отринь привязанности. А мастерство — это привязанность, верно? Если он не сможет больше стрелять из лука, значит, у него будет одной привязанностью меньше. Но и привязанность к гуру — это тоже привязанность. Поэтому в следующей части книги Кришна будет призывать Арджуну не щадить в бою своего учителя Дрону. Так что все по-честному. А Экалавью потом убьет сам Кришна…

Стоя в пробке, можно прослушать не один эпизод из «Махабхараты». Уж я-то знаю: в Нью-Йорке я трачу на дорогу по полтора часа в один конец — слушаю много аудиокниг. Историю Дроны и Экалавьи я слышал и раньше, но в силлабо-тоническом переводе Семена Липкина она звучала совсем не так живо, как в вольном пересказе Сандипа. С той же непринужденностью мой попутчик пересказывал и другие эпизоды: про детей Шантану и Ганги, про сожжение змей, про подвижника, чьи предки висят вниз головой на тонком стебле, который неумолимо грызет крыса Время…

Водитель Манудж тоже заслушался, в результате чего мы поехали не в ту сторону и вынуждены были сделать большой крюк.

— Больше никогда не стану нанимать этого болвана, — кипятился Сандип. — Мало того что он сегодня утром запросил цену втрое выше той, о которой мы договаривались на прошлой неделе. Так теперь мы из‐за него еще и в «Аполло» опоздаем.

Но его опасения были напрасны: мы ни на секунду не опоздали. Вернее, опоздать-то мы опоздали, да только главврач Неха Кумар, с которой мы должны были встретиться, опоздала еще больше нашего. Возможно, ее таксиста тоже кто-то сбил с толку захватывающими сценами из «Махабхараты».

Огромный госпиталь «Аполло» производил странное впечатление: грандиозный вестибюль с мраморными колоннами напоминал мою альма-матер — госпиталь Корнеллского университета в Нью-Йорке. Архитектурный размах фасада свидетельствовал о неограниченных возможностях. У посетителя, глядящего на этот фасад, не возникало сомнений: здесь все по высшему разряду. Но чем дальше мы углублялись в лабиринт приемных покоев, неприютных комнат, набитых тревожно и покорно ждущими пациентами, тем больше обстановка начинала напоминать ту клинику в Гане, где я когда-то работал волонтером. Вспомнился и Линкольн-хоспитал в Южном Бронксе, где я проходил хирургическую практику: как однажды во время лапароскопической операции я попросил у медсестры стерильное полотенце и теплую воду, чтобы протереть линзу лапароскопа. Полотенце мне дали, а на повторную просьбу принести подогретой стерильной воды ответили: «Подогретой воды нет. У нас тут не Корнелл». То же и в «Аполло». Все как будто специально устроено так, чтобы пациент знал свое место и ни в коем случае не забывал: «У нас тут не Америка». Теплой воды (чая, кофе, журнала, подушки, чистого туалета — элементарных удобств) нет и не будет. Нет и других, более существенных вещей. Например, предварительной записи на прием к врачу. Онкобольные приходят ни свет ни заря, чтобы встать в очередь. Если их не примут сегодня, они придут завтра, послезавтра. Они будут приходить, пока не откажут ноги; а когда это произойдет, их переведут в другую очередь — в стационар. И за все это им придется платить наличными. Те, у кого нет денег, лечатся в госучреждениях, где ресурсов совсем мало. Те, у кого денег много, ездят на лечение в Америку или Европу. «Аполло» — промежуточный вариант. Здесь вполне современное оборудование и квалифицированные врачи, а очереди значительно короче тех, что можно увидеть в Дхарамсале или Всеиндийском институте медицинских наук. И то сказать, в очереди стоят те, кто не умеет давать взятки.