Александр Стесин – Азиатская книга (страница 75)
И все же, думал я, приятным этот город не назовешь. Первое, что бросается здесь в глаза, — кромешный смог и чудовищные пробки, каких я не видел ни в Африке, ни в Китае. Сочетание этих двух факторов делает Дели труднопереносимым, особенно для неженок-иностранцев вроде меня. Десять миллионов автомобилей «марути-сузуки» и моторикш «баджадж» (с периодическими вкраплениями старых «амбассадоров» и джипов «махиндра») мечутся в броуновском движении по дорогам Дели, не соблюдая никаких правил, не обращая внимания на разметку, беспрестанно надрывая клаксоны. Каждый идет напролом, берет «на слабо», вклиниваясь и подрезая, и расстояние между твоей машиной и соседними в любой момент составляет не более нескольких миллиметров. При этом лица водителей остаются совершенно бесстрастными, никто не теряет самообладания, не матерится и не высовывает в окно средний палец. Все привыкли к хаосу, принимают его как данность, и, что самое удивительное, за все время я не увидел ни одной аварии. Отчасти это объясняется тем, что вышеописанное каскадерство происходит на улиточных скоростях, а отчасти — безусловным водительским мастерством. Около 80 процентов здешних автомобилистов никогда не сдавали на права, так как для получения оных в Дели достаточно дать инспектору взятку. Однако в мастерстве им не откажешь: чтобы водить здесь, нужно обладать исключительным умением. Для большинства горожан передвижение по городу на машине, будь то в качестве водителя или пассажира, становится главным жизненным занятием, ибо любая поездка из точки А в точку Б, как правило, занимает не менее двух-трех часов. Попросту говоря, жизнь в этом городе есть бесконечное стояние в пробке.
Когда же ты наконец добираешься до пункта назначения и выходишь из машины, радуясь возможности размять затекшие конечности, тебя тотчас начинает душить астматический кашель, а заглазье колют песчинки, как при сильном недосыпе. Ты озираешься по сторонам, но ничего не видишь из‐за всепоглощающего тумана. «Это не туман, это смог, — доносится откуда-то веселый голос Сандипа. — Добро пожаловать в Дели!» И его заботливая волосатая рука протягивает респиратор, купленный накануне в одной из лавок торгового пассажа Чандни Чок.
В 1990 году Агентство по охране окружающей среды США утвердило «Индекс качества воздуха» — стандартную шкалу для измерения смога, использующуюся теперь практически во всем мире. Максимально возможный балл по этой шкале — 500. До недавнего времени звание рекордсмена было закреплено за одним из мегаполисов Южного Китая, набравшим около 300 очков. Но в 2013 году уровень загрязнения воздуха в Пекине достиг небывалых высот, и верхний предел пришлось отодвинуть: новый рекордсмен набрал 587 очков. Пекинские власти издали указ, запрещающий по нечетным дням недели ездить на машинах с номерами, заканчивающимися на четную цифру, а по четным дням — на нечетную. Узнав о принятии этой драконовской меры в соседнем Китае, жители Дели и его окрестностей, где с качеством воздуха дела давно уже обстояли из рук вон плохо, забеспокоились: что, если индийское правительство тоже решит ввести подобные ограничения? И все, кто мог, закупились дополнительными комплектами номеров. В итоге никаких ограничений так и не ввели. А дым-туман продолжал сгущаться…
Накануне нашего прибытия уровень смога в индийской столице в семнадцать раз превысил установленный предел допустимого. И опять не хватило шкалы ИКВ, и новый мировой рекорд пришлось записать как «999». Вот в такую душегубку мы приехали с Сандипом. Как тут не паниковать? И я паникую, учащенно и трудно дышу в бесполезный респиратор. Вспоминаю дыхательные упражнения, которым учили на занятиях йогой. Какая, к черту, йога? Какая санкхья? Мне кажется, я попал в один из некогда популярных фильмов о наступлении ядерной зимы: «Письма мертвого человека» (помню, как смотрел этот фильм с родителями в год Чернобыльской аварии). Все окутано желтой апокалиптической дымкой. Душевный покой? Да мы тут просто задыхаемся от душевного покоя… Прохожие на улицах кажутся движущимися восковыми фигурами. Сомнамбулическое течение времени, близящегося к концу. Вот предвестье того, что может произойти с человечеством при худшем раскладе. «Письма мертвого человека» и «Дорога» Кормака Маккарти — уже почти реализм. Лучше стоять в пробке, сидеть в запорожцеподобной «марути-сузуки», как в бункере, не открывая окон. Задерживать дыхание, как сказочный йогин, на много дней подряд. Короче, мы садимся обратно в машину. Едем дальше.
«Черт знает что такое», — рассеянно возмущается Сандип и как ни в чем не бывало продолжает показ заоконных достопримечательностей. Утренняя автоэкскурсия по городу: Кутб-Минар, гробница Хумаюна, храм Лотоса, Акшардхам, Раштрапати-Бхаван, Ворота Индии. Все это еще недавно было тут, но теперь остался только желтый туман, и перечисляемые названия кажутся именами из уже не существующего мира, как названия предметов, о которых отец рассказывает сыну в антиутопии Кормака Маккарти. Дорога — наше все; главное — двигаться. Куда теперь? «Сивил-лайнз, участок № 9, ворота № 1–2». Или куда угодно. Бессловесный шофер Манудж привык к нулевой видимости, ведет машину уверенно. Так слепой с проворностью зрячего (а то и проворней) передвигается по знакомому лабиринту.
Над приборной панелью у Мануджа висит таксистский вариант клятвы Гиппократа: «Обязуюсь соблюдать правила дорожного движения. Обязуюсь не запрашивать плату, превышающую установленные расценки. Обязуюсь не курить в салоне, не выражаться, не плеваться и не жевать бетель. Обязуюсь ставить безопасность пассажиров превыше всего». Рядом, на бардачке, красуется фигурка бога Ганеши; кажется, это он, слоноголовый бог мудрости, обещает нам не выражаться и не курить в салоне. А на заднем стекле — обязательная наклейка религиозного содержания. Такие наклейки можно увидеть на каждой третьей колымаге «марути-сузуки». У одних написано «Гуру-джи». Это — в память о сикхском святом мученике Гобинде Сингхе. У других — «Ом Саи Рам». Это значит, что владелец автомобиля — последователь Саи Бабы[153]. Мне нравятся эти метки: они напоминают мне Гану. Там тоже все стекла и бамперы были оклеены символами веры. В Америке же клеят в основном имена и лозунги политиков: «Хиллари Клинтон: вместе мы сильнее!», «Трамп: вернем Америке былое величие!». Тьфу. Неудивительно, что на американских дорогах так много аварий и половина водителей страдает «дорожной яростью». По возвращении надо будет, что ли, наклеить на бампер какую-нибудь мантру.
По адресу Сивил Лайнс, участок № 9, ворота № 1–2, живет Ашватха, тесть Сандипа. Восьмидесятилетний патриарх. Кажется, малоприятный тип. Хотя почему малоприятный? Патриарх как патриарх. Это Сандип заранее настроил меня против своего тестя. Когда-то Ашватха был большим человеком: занимался импортом иномарок и таким образом нажил огромное состояние. Купил дом за пятьдесят кроров[154] в центре Дели, нанял целый штат прислуги. Трое детей патриарха, Ниру, Санджай и Навин, росли в достатке, если не сказать в роскоши. Не то семья Сандипа: отец — инженер-строитель, мать — школьный инспектор. То есть оба — работники государственного сектора. В Индии с такой работы не разживешься. Хорошо живут те, кому платят «черными деньгами»: торговцы, владельцы частных предприятий, адвокаты и врачи в частных практиках, даже настоятели храмов, собирающие пожертвования у паствы, — все кто угодно, только не госслужащие. В конце концов родительских сбережений хватило на то, чтобы отдать Сандипа и его младшую сестру Судху в частную школу. Но на этом «роскошь» заканчивалась: ни прислуги, как у одноклассников, ни летних поездок на горные станции. Все каникулы приходилось проводить в душном Дели, в обветшалом квартале за Кашмирскими воротами. Как известно, в индийском обществе почитается не только богатство, но и нищета. Святая нищета, воплощенная в романтическом образе перепачканного пеплом садху; четвертая стадия человеческой жизни — благословенная саньяса. Она поощряется и возводится в добродетель (у романиста-классика Премчанда читаем: «Нищенство существует здесь испокон веков. В ведические времена даже дети раджей, обучавшиеся в обителях, собирали подаяние для себя и своих гуру»). Но нищета — это одно, а бедность — совсем другое. Положение «нижнего среднего класса» — изнурительное болтание над чертой бедности — ни у кого не вызывает сочувствия. Словом, бедности в их семье стыдились, и это чувство стыда запомнилось. Отец отказывался от отпусков и командировок, так как не мог позволить себе железнодорожный билет первого или второго класса. Мать строго-настрого запрещала маленьким Сандипу и Судхе есть в гостях, чтобы никто не подумал, что их не кормят дома.
С будущей супругой Сандип познакомился на последнем курсе университета. В их поколении устроенные по сговору браки уже перестали быть единственно допустимым родом отношений между мужчиной и женщиной. Сандип и Ниру поставили родителей перед фактом («брак по обычаю гандхарвов»), и те вроде бы не возражали. Обе семьи принадлежали к варне кшатриев, так что по крайней мере с кастовой точки зрения их союз нельзя было назвать мизальянсом. Но за день до свадьбы Ашватха вызвал Сандипа на тет-а-тет и, поинтересовавшись, сколько денег зарабатывает его будущий зять и сколько рассчитывает зарабатывать в дальнейшем, подвел итог: «Когда мы с женой только начинали нашу совместную жизнь, мы мечтали, что на долю наших детей выпадет все самое лучшее. Сегодня приходится признать, что наши мечты не сбылись». Со дня женитьбы Сандипа прошло почти двадцать лет. За это время семьи успели породниться еще раз: младшая сестра Сандипа, Судха, вышла замуж за брата Ниру, Санджая. Теперь все живут в мире, чему способствует и географический разброс (Сандип с Ниру — в Нью-Йорке, Санджай с Судхой — в Калифорнии, родители Ниру — в Дели, а их сваты — в Коннектикуте). Но, судя по всему, осадок остался. Во всяком случае, история, заканчивающаяся фразой «Наши мечты не сбылись», была первым, что я узнал от Сандипа о его тесте.