Александр Степанов (Greyson) – Пионерское лето 1964 года, или Лёша-Алёша-Алексей (страница 12)
Вера Павловна, медсестра пионерлагеря, ― я знал её по прошлому году, сидела сбоку от стола и осматривала Гоблина. Рядом Фролов ожидал своей очереди. Слева от окна её помощница в белом халате измеряла рост Ваньке Решетову, а потом пошла с ним к весам.
Я дотронулся до узла пионерского галстука и подтолкнул Юрку Крутоярова, чтобы подвинулся. Он уже надевал кеды. К медсестре подошёл Фролов, за ним буду я.
Судя по манипуляциям с Фроловым, процедура медосмотра с прошлого года не изменилась. Сидя за столом, Вера Павловна задаёт вопрос: «Фамилия? ― требует: ― Руки подними!», «Голову наклони!» ― проверка на вшей. «Спиной повернись. Руки подними!», «Ко мне повернись, Жалобы есть?»
Она ставит в своём журнале «птичку» и подаёт листок с номером и фамилией. На этом листке её помощница будет записывать рост и вес. После этого к мерной линейке и на весы. Со мной будет так же: «Фамилия, руки подними!»
Когда я уже прошёл осмотр и ожидал своей очереди к мерной линейке. К Вере Петровне подошёл Сергей Весёлкин. Вера Петровна развернула его спиной к себе, удивлённо спросила:
– Кто это тебя так разукрасил?
– Отец, ― буркнул Весло и, обернувшись к нам, улыбнулся смущённо.
– Розгами, что ли? ― удивилась медсестра.
– Почему розгами? Прутьями от метлы, ― не соглашаясь на розги, объяснил Весёлкин.
– Значит, заслужил. Наукой будет. Неслух, небось! ― сделала вывод Вера Павловна, провела пальцем поперёк синюшных полос, выделявшихся на его ягодицах, и развернула Весёлкина задом к своей помощнице. «Люся, полюбуйся, как этому неслуху гжельской росписью задницу расписали».
Я оценил удачное сравнение Вера Павловна: точно, гжельская роспись, только не цветами и завитушками, а полосками поперёк. Знаю, у нас дома сервиз есть, расписанный под Гжель.
Весёлкин потупился и покраснел. Помощница медсестры покачала головой, потом взглянула на Фролова, прикрывшегося ладошками, усмехнулась и сделала ему замечание: «Плотнее к стенке, ладошки к ней прижми!», измерила его рост и повела на весы.
Следующим был я.
– К стенке прижмись! Пятки вместе, затылок к стене! ― Я сделал, как она сказала: прижался к стене. ― И ладошки к стене, ― потребовала помощница медсестры, опустила взгляд на мои ноги: ― Пятки вместе!
– Они у меня и так вместе, ― ответил я, чувствуя, как горят уши, плотнее прижался к стене и увидел комсомольский значок не её халате. Она опустила горизонтальную планку линейки мне на макушку и сообщила:
–162 сантиметра, ровно, ― и, взяв меня за предплечье, повела на весы…
…Проклиная этот унизительный осмотр, я отдал бумажку с данными Вере Павловне и уже стоял в шортах, собираясь надеть рубашку, когда в кабинет санчасти вошла Наташка Чижикова. Это повергло меня в шок, ― чуть не влетел!
Она, как я уже знал, числится в лагере методистом по воспитательной работе, но не ожидал увидеть её здесь. Захотелось раствориться сахаром в горячем чае. Наверное, со своей сестрой, Варькой, поделится…
– Вот список третьего отряда, ― сказала она Вере Павловне и оглянулась на меня:
– И ты здесь? А почему не с первым отрядом?
– В этот записали, ― буркнул я, надевая рубашку.
– А ты подрос, ― похвалила она. ― Рост какой у тебя?
– Сто шестьдесят два.
– И у меня сто шестьдесят два, ― улыбнулась она. ― Мы с тобой одного роста.
– Ну и что, ― к чему-то буркнул я, ― перегоню к концу смены!
Наташка улыбнулась и упрекнула:
– Хвастунишка ты, Лёшка. Я ведь тоже подрасти могу, ― и попросила: ― Не говори в городе, что меня лагере видел, ладно?
– С чего бы я говорил?
– Наташа, ― обратилась к ней Вера Павловна, ― Люси помоги, а то ей и рост измерять и взвешивать.
Я подмигнул Рудому, стоявшему с пунцовым лицом перед медсестрой и вышел…
***
На улице, когда я подошёл, Кузнецов бубнил что-то мне на ухо, возмущался:
– К чему этот медосмотр хренов! Вот объясни, к чему его проводить, если мы перед лагерем проходили? Рост какой у тебя?
– А? ― машинально спросил я, оглушённый унизительным осмотром, подумал: чем старше становлюсь, тем труднее смириться с этим.
– Ты что, не слышишь? Рост у тебя какой, спрашиваю? ― не отставал Кузя.
– Сто шестьдесят два, ― очнувшись, ответил я и спросил, чтобы он отвязался: ― А у тебя?
– Сто пятьдесят шесть с половиной.
Назвав свой рост, Кузя и переключился на Катаева:
– Китаец, вес какой?
– Сорок семь с половиной, и что?
– А воняет, как от тонны!
Пацаны засмеялись.
– Что ржёте как индюки? ― обиделся Катаев, а Кузе посоветовал: ― Пошёл бы ты навоз нюхать со своими подначками.
Кузнецов, привлекая внимание, кивнул на круглолицую девчонку, проходившую мимо и пояснил: «Одноклассница моя». Когда она подошла ближе, Кузя окликнул её:
– Эй, Емельянова.
– Ну, чего тебе?
Кузнецов хлопнул по плечу Юрку Круглова, что стоял рядом, и, обращаясь к ней, спросил:
– Подскажи, как правильно цвет волос у него называется?
– Зачем тебе?
– Сказать не можешь?
– Могу. Рыжие, какие ещё? ― улыбнулась она.
– Я же говорил, что она в окно подглядывала, ― громко, чтоб и она слышала, сказал Кузя.
Его одноклассница покраснела так, что исчезли веснушки на её щеках, бросила Кузе: «Дурак ты» и побежала к девчонкам. Круглов, а по-другому «Рудый», выдохнул: «Кузя, ну ты и сволочь!». Не дожидаясь оплеухи, Кузнецов дал стрекача и скрылся за углом здания. Юрка Круглов погнался за ним.
К нам подошёл Весёлкин, поинтересовался:
– Кому ржём?
– Весло, ― спросил я, ― за что выпороли?
Весло почесал задницу и без смущения признался:
– У отца ружье спёр и патроны. С карифаном ворон в огороде стреляли.
– А что прутьями?
– За штраф бате от участкового. Чтоб больнее.
– А меня недавно ремнём, ― поделился Фролов.
– А меня ни разу, ― сказал Сашка Панус.
Пацаны недоверчиво посмотрели на него, а я поверил Сашке, потому что меня тоже никогда не пороли. Не считая одного раза. Заработал ни за что летом после третьего класса: зрителем стоял, когда старшие пацаны чужой велосипед пытались для прикола увести, а приписали соучастие.
А вообще, отцу не до меня. Он начальник производственно-технического отдела, член парткома завода и депутат Городского совета депутатов трудящихся, домой приходит поздно, ужинает и с газетой уходит в спальную, слушает через треск глушилок «Голос Америки».
Когда из-за замечаний или двойки мама отказывается подписать дневник и оправляет меня к нему, он, молча, авторучкой-непроливайкой ставит свою роспись, укоризненно качает головой и говорит чуть слышно: «Да…», ― и всё! Слышать это: «Да…», ― для меня хуже долгих нотаций.