Александр Сосновский – Съеденные тенью (страница 3)

Затем откинул простыни с двух других тел. Туманов и Нечаева выглядели не лучше. Те же сухие, безводные тела, ввалившиеся глаза и оскаленные черепа.

Но у Ларисы Нечаевой было дополнение. На губах и подбородке — засохшие корки бурого цвета. Рвотные массы.

— Районный патологоанатом делал вскрытие?

— Нет. Он только внешний осмотр провёл и констатировал смерть. Сказал — типичная алиментарная дистрофия, пусть областная экспертиза разбирается.

— Значит, внутренние органы не исследованы, — пробормотал себе под нос Певнев.

Ему срочно требовался нормальный судмедэксперт. Местные специалисты в глубинке часто работали спустя рукава, а здесь каждая деталь могла быть критичной.

Он вышел из морга, жадно втягивая сырой, но свежий воздух. Дождь усилился, барабаня по крышам музейных построек.

Певнев достал телефон. Связь на острове едва теплилась, но всё же зацепилась за вышку. Он быстро набрал номер областного бюро судмедэкспертизы.

— Говорит майор Певнев, СК. Мне нужен выездной эксперт на Кижи. Три трупа, подозрение на отравление неустановленным веществом. Срочно.

Короткая пауза. Затем женский голос в трубке устало ответил:

— Есть вариант. Елизавета Соколова, наш лучший токсиколог. Стоило ей услышать про Кижи — сама вызвалась. Говорит, это её тема.

— Отлично! Пусть берёт полевой набор и приплывает первым катером.

Певнев отключился, сунул телефон в карман. Токсиколог — именно то, что ему требовалось. Если здесь яд, а следователь не сомневался в этом, специалист вычислит его.

— Светлана Игоревна, — он обернулся к Рыбаковой. — Покажите мне остальных, кто был на острове в момент смерти. Всех, без исключения.

В конторе музея, в небольшой комнате с потрескивающей буржуйкой, Рыбакова разложила перед следователем список.

— На момент смерти группы Сомова на острове находились: я, трое смотрителей музея — Пётр Кузьмич Ларин, шестьдесят три года, Ольга Матвеевна Колесова, пятьдесят восемь, и Иван Дмитриевич Плотников, сорок один год. Ещё рабочий по обслуживанию котельной — Савелий Зорин, тридцать пять лет. Временно проживающий на острове художник Глеб Маратович Костромин, сорок семь, он здесь уже три недели пишет серию картин. И... да, почти забыла. Роман Степанович Каргин, шестьдесят шесть лет. Он этнограф на пенсии, живёт на материке, но часто приезжает волонтёром, помогает с каталогизацией.

Певнев вчитался в список. Восемь человек. Один из них — убийца.

— Кто из них имел конфликт с погибшими?

— Конфликт? — она растерянно заморгала. — Да никто, Владимир Борисович. Группа Сомова первый раз на Кижах была. Тихие, интеллигентные люди. Ни с кем не ссорились.

— А этот художник? Что он здесь делает в межсезонье?

— Глеб Маратович? Он известный живописец, заказ от министерства культуры получил — серию картин «Кижи вне времени». Странный, конечно, человек. Нелюдимый. Но агрессии никакой.

Майор сделал пометку в блокноте. Художники часто работают с химикатами — растворители, лаки, пигменты. Некоторые краски на основе тяжёлых металлов токсичны.

— Этнограф, Каргин. Что насчёт него?

— Роман Степанович? Он здесь почти местный. Всю жизнь карельский фольклор собирает. Очень помогает музею — безвозмездно консультирует, атрибутирует находки. Добрейший человек.

Следователь усмехнулся. Опыт подсказывал: самые опасные убийцы часто прячутся за маской благообразия и народной мудрости.

— Он был на острове, когда группу нашли?

— Да. Приехал на третий день их работы. Хотел познакомиться, предложить помощь с расшифровкой орнаментов. Но Сомов отказался, сказал, что они заняты.

— Как отреагировал Каргин?

Светлана Игоревна задумалась:

— Обиделся, по-моему. Буркнул что-то про «городских выскочек» и ушёл. Больше к их дому не подходил.

Мотив? Обида учёного-самоучки на дипломированных конкурентов? Слабовато. Но сбрасывать со счетов нельзя.

Раздался отрывистый стук в дверь. На пороге появился старый, сутулый мужик в телогрейке и резиновых сапогах. Лицо обветренное, глаза тусклые, добрые.

— Светлана Игоревна, вы меня звали? — хрипло спросил он.

— Да, Петя, заходи. Это майор Певнев из управления. Владимир Борисович, это Пётр Кузьмич Ларин, наш старший смотритель. Он первым тела и нашёл.

Певнев жестом указал старику на стул:

— Присаживайтесь. Расскажите всё по порядку, как было.

Ларин грузно опустился, стянув промокшую кепку. От него пахло махоркой и сыростью.

— Да что рассказывать-то... Пятого с утра пошёл проверять. Постучал — тихо. Обошёл дом кругом — окна занавешены, из трубы дым не идёт. Печь, значит, давно прогорела. Заглянул в щель — вижу, на полу кто-то лежит. Ну, я и побежал за Светланой Игоревной. Разбили окно — зашли. А там... Господи Иисусе...

Кузьмич размашисто перекрестился.

— Они лежали как покойники, давно упокоенные. Сухие такие, лёгкие. Я Сомова за плечо тронул — думал, может, жив ещё. А он холодный весь, коченеть стал, и кожа... кожа на кости натянута, будто на барабан.

— Стоп. Вы сказали «коченеть стал», то есть тело ещё не было «деревянным»?

— Да. Когда я его за плечо потряс, рука с тела соскользнула.

— Хорошо. Значит, с момента смерти прошло не более пяти-шести часов. Вы что-то трогали ещё? Переставляли?

— Нет, что вы! Я сразу понял — дело плохое. Вышел, Светлане Игоревне доложил. Та в районное позвонила. Оттуда врача прислали катером, он осмотр провёл, смерть констатировал.

— Скажите, Пётр Кузьмич, — Певнев наклонился вперёд, глядя старику прямо в глаза. — А вы лично видели, как эти трое работали с полотенцами?

Ларин кивнул:

— Видел. Я к ним на второй день заходил — спросить, не нужно ли чего. Они вот за тем столом сидели, вроде как обряд справляли. Полотенца те самые, старые, на стол разложили. Свечи зажгли кругом. Сомов вслух чего-то читал по тетрадке. Я спросил, что делают. Он ответил — реконструкция ритуала поминального, научная. Говорит, в старину карелы так души упокаивали.

Певнев нахмурился. Реконструкция ритуала. Свечи. Чтение вслух.

— Вы слышали, что он читал?

— Не расслышал. Что-то на карельском, наверно. Или на финском. Я в языках не силён.

— Вы заходили в избу после того?

— Нет. Они попросили не беспокоить, на двери табличку повесили: «Не входить. Идёт научная работа».

Певнев навалился на спинку стула. В голове начала формироваться первая зыбкая гипотеза.

Что, если убийца не проникал в избу физически? Что, если отравление произошло ещё до того, как группа заперлась?

Старые ритуальные полотенца. Контакт с ними. Свечи — горение в замкнутом пространстве. Вдыхание дыма.

— Пётр Кузьмич, вы давно здесь работаете?

— Да всю жизнь, почитай. Сорок лет в музее.

— Вы знаете легенды о полотенцах? О «ведуньях порога»?

Смотритель помрачнел. Добродушие на лице сменилось тревогой.

— Слыхал. Старики в детстве рассказывали. Говорили, полотенца те были не простые. Ткали их женщины проклятые — те, кого карелы из общины изгоняли за колдовство. Полотенца вешали на похоронах людей, умерших плохой смертью — убитых, утопленных, проклятых. И ткань, говорят, пропитывали не просто кровью. Там был состав особый. Из трав ядовитых, из грибов поганых. Чтобы связать злого духа.

— То есть полотенца были отравлены изначально?

— Ну... легенда такая есть. Старухи говорили — кто полотенце смертное руками голыми возьмёт, того «тень порога» заберёт. Он перестанет видеть грань между миром живых и мёртвых. Еда живых станет ему как прах.

Певнев почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове.

Токсин контактного действия. Проникает через кожу при долгом соприкосновении, накапливается постепенно и со временем блокирует вкусовые рецепторы, вызывая физиологическое отвращение к пище.

Три историка работали с полотенцами несколько дней. Трогали их, фотографировали, возможно, вдыхали частицы истлевшей ткани. Токсин попал в организм. А когда они заперлись для «концентрации на работе», яд достиг критической концентрации.