Александр Сосновский – Съеденные тенью (страница 2)

Кирилл Леонидович утвердил план работы: сосредоточимся на анализе орнаментов из коллекции «Калевала». Егор настаивает, что мотивы на полотенцах — не просто декор, а зашифрованная мифологическая система.

Завтра начинаем».

Следующие страницы — научные выкладки, схемы орнаментов, вклеенные фотографии. Почерк ровный, записи методичные.

Певнев перелистнул к последним страницам. Датировка — третье октября. Почерк дрожащий, строчки кривые:

«Что-то не так. Кирилл Леонидович жалуется на тошноту. Я открыл банку тушёнки — запах нормальный, срок годности в порядке. Но стоило положить в рот... вкуса нет. Только отвратительная, сухая масса. Давлюсь. Лариса пыталась сварить кашу — та же история. Крупа словно песок на зубах. Воду тоже не можем пить. Когда пытаешься глотать — горло сжимается, как будто петля на шее. Лариса давилась, её рвало, чуть не задохнулась. Губы потрескались. Язык распух.

Егор трижды подходил к двери — и не мог открыть. Не физически. Психически. Говорит, за порогом кто-то ждёт. Я попытался сам — и рука застыла на крючке. Леденящий ужас, парализующий волю. Кирилл пытался выбить окно — и потерял сознание от сердечного приступа (или это был страх?)».

Следующая страница. Утро. Четвёртое октября:

«Ночью не спали — тени стучат в окна, скалятся, завывают, зовут. Они реальны. На стекле остаются следы от их рук. У Ларисы началась кровавая рвота. Кирилл почти не встаёт. Боль в желудке невыносимая… Мы умираем».

Следователь подошёл к окну. На стекле ни следов, ни отпечатков. Галлюцинации? Или жертвы стёрли их сами, в приступе страха?

Последняя запись. Буквы почти нечитаемые:

«Понял. Мы осквернили. Полотенца... мы не должны были... тени забирают... нашу способность... принимать жизнь... прости...»

Текст обрывался на полуслове.

Певнев закрыл дневник. Огляделся. В избе не было следов насилия, борьбы или постороннего вмешательства. Трое здоровых людей добровольно заперлись, и за четверо суток их организмы пожрали сами себя, отказываясь принимать пищу.

Противоречие. Но — реальное.

— Светлана Игоревна. — Следователь повернулся к застывшей в дверях начальнице охраны. — Эти полотенца, о которых пишет жертва. Что с ними делали историки?

Рыбакова нервно поправила воротник куртки.

— Они работали с экспонатами из запасников. Ритуальные полотенца — «набожники» по-карельски. Их вешали в красный угол избы, по поверьям. Некоторые очень старые, языческие ещё, с орнаментами-оберегами. Сомов просил доступ к самым древним образцам из коллекции. Мы дали разрешение.

— Мне нужно осмотреть эти полотенца. Сейчас. И поговорить с тем, кто выдавал их из запасников.

— Это Варвара Александровна, наш главный хранитель. Но она после того, как тела нашли, на больничный ушла. Нервы не выдержали.

— Тогда ведите к запасникам.

Майор последний раз окинул взглядом избу. Еда, вода, тепло. И три трупа, умерших от голода.

Где-то здесь был яд. Или психологическая ловушка. Или и то, и другое.

И он найдёт ответ. Потому что мистики не существует.

Существуют только люди и их преступления.

ГЛАВА 2. Запасники

Основное фондохранилище заповедника располагалось в Петрозаводске, в здании бывших ремесленных мастерских. Но небольшая часть экспонатов, с которыми работали исследователи, хранилась в здании администрации музея.

Рыбакова провела магнитной картой по считывателю. Замок щёлкнул, выпуская струйку холодного воздуха с характерным запахом нафталина, старой ткани и музейной пыли.

Внутри царил искусственный полумрак. Металлические стеллажи уходили в глубину помещения. Монотонный гул климатических установок нарушал тишину — здесь, среди мертвых тканей, умные датчики маниакально поддерживали идеальную сухость и температуру.

— Ритуальный текстиль в третьем секторе. — Начальница охраны провела следователя между стеллажами и остановилась: — Вот здесь.

Она указала на длинный металлический шкаф с прозрачными дверцами. Внутри на специальных держателях висели десятки полотенец — узких, длинных полос ткани, покрытых геометрическими узорами. Красные, чёрные и белые нити складывались в гипнотические орнаменты: ромбы, кресты, стилизованные фигуры людей и животных.

Певнев пригляделся. Некоторые полотенца были явно новоделом — яркие, краски свежие. Но три экземпляра в центре шкафа выделялись. Ткань потемневшая, местами истлевшая, узоры выцветшие. От них веяло настоящей стариной.

И чем-то ещё. Каким-то тяжёлым, едва уловимым запахом.

— Эти трое изучали именно эти образцы? — спросил он, указав на старые полотенца.

— Да. Это весьма ценные экспонаты. Датируются XVII веком. Найдены в районе заброшенного карельского погоста в Корбе. По преданиям, их ткали особые женщины — «ведуньи порога». Полотенца развешивали в домах, где случилась насильственная смерть, чтобы душа не застряла между мирами.

Майор присел на корточки, разглядывая нижний край одного из полотенец через стекло. В свете фонаря на истлевшей ткани проступали тёмные пятна, въевшиеся глубоко в волокна.

— Это кровь?

— Возможно. Мы не проводили анализ — боимся повредить экспонат. Но по легенде, полотенца действительно вымачивали в крови жертвы, чтобы «связать дух».

— Открывайте шкаф. Мне нужны образцы ткани.

— Но Владимир Борисович, это же культурное наследие...

— Я не собираюсь их портить, Светлана Игоревна. Я ищу следы, — спокойно оборвал её следователь. — Три человека мертвы. Открывайте.

Рыбакова нехотя достала связку ключей. Дверца шкафа открылась беззвучно — внутри поддерживалась инертная атмосфера азота для сохранности тканей.

— Светлана Игоревна, включите, пожалуйста, камеру. Будете фиксировать процесс изъятия.

Майор надел латексные перчатки и медицинскую маску. Достал из полевого набора криминалистический пинцет и стерильный пластиковый зип-пакет. Он ещё раз внимательно осмотрел ткань и осветил фонариком дно шкафа прямо под древними полотенцами.

На белом пластике подставки лежал тонкий слой серой пыли — истлевшие микроволокна, отпавшие от ткани за то время, пока историки перекладывали экспонаты. Аккуратными движениями Певнев собрал эту пыль и пару отслоившихся тёмных нитей в пакет.

— Они трогали их руками? — спросил следователь, уловив сладковато-гнилостный запах, исходящий от полотенец.

— Да, конечно. В перчатках, но трогали. Фотографировали под разными углами, делали зарисовки орнаментов, брали пробы нитей для определения красителей.

— Значит, контакт был прямой, — пробормотал себе под нос Певнев и сфотографировал полотенца с разных ракурсов. — Кто ещё имел доступ в запасники за последний месяц?

— Только Варвара Александровна, главный хранитель. И я. Больше никого. У нас режим строжайший.

— Мне нужен адрес Варвары Александровны. И пофамильно: кто был на острове, когда всё случилось?

— Будет сделано. Поднимем архивы в конторе, там всё есть.

Певнев вышел из запасников. Мелкий дождь превратился в плотную морось, окутывающую остров молочно-белой пеленой. Старинные избы проступали из тумана призрачными силуэтами.

— Теперь к телам, — сказал он, поднимая воротник штормовки. — Мне нужно увидеть их своими глазами.

Погибших временно, до приезда следователя, разместили в подвале — небольшом, выложенном кафелем помещении с тремя металлическими каталками. Промышленный холодильник в углу монотонно гудел, поддерживая температуру чуть выше нуля.

На каталках под белыми простынями лежали тела.

Певнев откинул простыню с первого трупа.

Кирилл Сомов, сорок два года. Руководитель группы.

Вид мужчины, который, судя по фотографии в паспорте, когда-то был полноватым, потряс даже видавшего виды следователя.

Кожа истончилась, натянувшись на скулах пожелтевшим пергаментом. Щёки запали так глубоко, что скулы выпирали острыми углами. Глаза ввалились в орбиты. Губы ссохлись, обнажив зубы в жуткой, мёртвой улыбке.

Следователь отогнул край больничной рубашки, в которую тело переодели в морге. Рёбра проступали чётким рельефом под натянутой, пожелтевшей кожей. Живот провалился внутрь, будто всё содержимое брюшной полости испарилось.

— Сколько он весил при жизни?

— По медкарте — восемьдесят два килограмма, — тихо ответила Рыбакова, отвернувшись.

— А сейчас?

— Районный патологоанатом взвешивал... семьдесят три килограмма. Девять килограммов за такой срок... это медицински невозможно! — Голос начальницы охраны дрогнул. — Тело высохло, мышцы истаяли.

Певнев нахмурился. Девять килограммов за четыре дня. Обезвоживание плюс голодание — теоретически возможно, если организм сжигал мышцы и терял воду одновременно. Но чтобы тело так высохло, нужны экстремальные условия. Или токсин, ускоряющий метаболизм.

Майор осмотрел руки покойного. Пальцы тонкие, как птичьи лапки. Ногти синюшные, слоящиеся. На подушечках — странные, мелкие царапины, словно Сомов что-то скрёб.