Александр Сосновский – Съеденные тенью (страница 1)
Александр Сосновский
Съеденные тенью
ГЛАВА 1. Кижи
Голод не приходит сразу. Он подкрадывается медленно, как сумерки в полярную ночь. Сначала это просто пустота в желудке. Потом — слабость в коленях. А на третий день без пищи человек готов есть кору, землю, собственную кожу.
Но страшнее всего — когда голод живёт в голове.
Владимир Певнев знал: тело человека может прожить без еды три недели. Случаи из практики — сектанты в бункере, заблудившиеся грибники, жертвы похищений. Организм сжигает жировые запасы, потом мышцы, наконец, начинает поедать сам себя.
Но чтобы три здоровых человека умерли от истощения за четверо суток, находясь в помещении, полном еды?
Странно. Очень странно…
Катер водной полиции, взревев моторами, начал набирать ход, переходя на глиссирование. Певнев глубже спрятал подбородок в воротник штормовки, пережидая подкатившую тошноту. По инструкции должна была выехать полная следственно-оперативная группа — с криминалистом, фотографом и судмедэкспертом. Но начальство бросило его вперед, как передовой отряд — зафиксировать следы, а остальные должны были подтянуться позднее, когда вернутся с задания из Выборга.
Певнев стоял у борта, вглядываясь в линию горизонта, где из утренней дымки проступали тёмные силуэты деревянных церквей Кижского погоста. Ветер трепал полы его штормовки, капли били в лицо холодными иглами. Но, в отличие от прошлого года, глубины Онеги его почти не пугали. Аквафобия отступила, оставив после себя лишь тупую, ноющую пустоту. Он больше не видел в каждой тёмной волне взывающее о помощи лицо сына. Больше не чувствовал, как крошечные пальцы выскальзывают из его руки в ледяную стремнину весенней реки. Смерть семилетнего Димки сломала его, превратив последний год его жизни в алкогольный и психиатрический ад, но теперь он научился прятать это на самое дно памяти. Певнев мог смотреть на озеро без приступов удушья. Маленькая, выстраданная победа.
— Товарищ майор, минут десять ещё! — перекрикивая рёв мотора, крикнул капитан транспортной полиции, крепкий мужик в накинутом поверх формы оранжевом спасательном жилете. — Причалим у музейной пристани!
Следователь кивнул. Достал из нагрудного кармана мятую распечатку из районного отдела. Бумага уже успела отсыреть от брызг.
«Тройное убийство. Кижский музей-заповедник. Предварительная причина смерти — алиментарная дистрофия третьей степени. Требуется выезд СОГ».
Певнев смотрел на сухие строчки рапорта: алиментарная дистрофия... Казённый, стерильный синоним жуткой, мучительной смерти от голода. Но дежурный по области, когда вчера вечером передавал ему это дело по защищённой связи, добавил деталь, не попавшую в официальную бумагу:
— Владимир, там чёртова мистика какая-то. Трое историков заперлись в музейной избе для исследования артефактов. Еды у них было на неделю. А через четыре дня их нашли мёртвыми — высохшими, словно мумии. И ни крошки не съели. Местные шепчутся про древнее проклятие. Ты вон с той болотной историей справился. Разберись и с этой.
Певнев промолчал. После месяцев бумажной работы в областном управлении — рапорты, проверки, бесконечные беседы с психологом ведомственного госпиталя — ему требовался выезд. Настоящее дело. Чтобы доказать начальству и самому себе: он всё ещё следователь, а не сломанный инвалид.
Катер сбросил скорость, выходя к деревянной пристани. Кижи встретили его промозглой тишиной, нарушаемой лишь гулким карканьем воронья да скрипом старых брёвен под порывами ветра.
Музей под открытым небом объединял десятки шедевров деревянного зодчества. Свезённые со всего Заонежья церкви, крестьянские избы и мельницы дышали суровой стариной — в потемневших от времени срубах не было ни капли новодела.
В межсезонье, когда поток туристов иссякал, остров становился безлюдным. Лишь несколько смотрителей музея и учёные, получившие разрешение на исследования, оставались здесь в преддверии зимы.
На пристани Певнева ждала женщина лет пятидесяти в тёмной куртке с нашивкой «Охрана музея». Лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги.
— Владимир Борисович? Я Светлана Игоревна Рыбакова, начальник охраны. — Она протянула влажную от тумана ладонь. — Спасибо, что так быстро приехали. Это... это кошмар какой-то.
— Где тела?
— В морге музейном. Мы их не трогали, как вы по телефону просили. Только вынесли из избы, где нашли. Там запах был... — Рыбакова поморщилась. — Пойдёмте, я провожу.
Они двинулись по деревянному настилу вглубь территории заповедника. Массивные срубы высились по обеим сторонам дорожки, почерневшие от времени брёвна блестели от влаги.
— Расскажите, что случилось. — Певнев достал диктофон, включил запись.
Рыбакова тягостно вздохнула.
— Одиннадцать дней назад, двадцать пятого сентября, к нам пожаловала московская группа — трое историков, экспертов по карельскому фольклору. Причём люди, видно, с весом: даже из министерства звонили, просили принять по высшему разряду. Им тут же открыли доступ во все фонды. Поселили их в гостевом доме для сотрудников — здесь неподалёку, там и свет есть, и печка исправная.
— Имена погибших.
— Кирилл Леонидович Сомов, руководитель группы, сорок два года. Егор Викторович Туманов, тридцать четыре. И Лариса Олеговна Нечаева, двадцать девять лет.
Он мысленно отметил: тридцать-сорок лет, самый расцвет сил. Полевые историки — народ крепкий, с хроническими болячками в экспедиции не берут. И чтобы такие высохли насмерть в натопленной избе за четыре дня?
— Продолжайте.
— Они работали в основном с текстилем из фондов, изучали вышивки, орнаменты. Пару раз заходили в читальный зал, делали фотографии. Связь на острове плохая, но они предупредили, что на четыре дня полностью закроются для концентрации на материале. Попросили не беспокоить. Мы привезли им продукты — консервы, крупы, хлеб, тушёнку. Воду из нашей скважины, она чистая.
— И что потом?
— Пятого октября, примерно в десять утра, наш смотритель Пётр Кузьмич пошёл проверить, всё ли в порядке. Стучит — не отвечают. Окна занавешены. Он вокруг обошёл, снова к окну, заглянул в щель между шторок и... увидел.
Её голос дрогнул.
— Увидел что?
— Они лежали на полу. Пётр Кузьмич сначала подумал — угорели. Мы дверь вскрыли, зашли, а там...
Она осеклась, прижав ладонь к горлу, словно ей не хватало воздуха.
Следователь остановился, заставив её посмотреть ему в глаза:
— Светлана Игоревна. Я читал протокол осмотра места от вашего районного дежурного. Я знаю, что там полно нетронутой еды и воды. Мне нужны детали, которые в протокол не попали. Что вы ещё видели?
Начальница охраны облизала сухие губы.
— Лица у них были... измученные. Как будто они страдали от чего-то невыносимого. Они вели какие-то записи в тетрадях. Бредовые. Что еда превращается в прах, что вода словно песок во рту. Что они видят тени. Наш фельдшер, когда осматривал тела, сказал — типичная смерть от голода. Но как, Владимир Борисович, как можно умереть от голода в четырёх стенах, где консервов на неделю?!
Певнев поджал губы. Прошлые дела научили его одному: когда на месте преступления видимость сверхъестественного — ищи яд, технику и человека с мотивом.
— Где этот дом?
— Сейчас провожу. Но предупреждаю — там до сих пор тяжело находиться. Запах въелся в стены.
Они свернули с главной тропы на узкую, петляющую между покосившимися амбарами дорожку. Вороньё, сидевшее на коньках крыш, взорвалось карканьем, чёрным облаком взметнувшись к лесу.
Впереди показался современный деревянный дом цвета охры. Окна плотно занавешены, на двери трепещет на ветру полицейская лента. Оставив до крыльца метра три, следователь остановился и огляделся: постройка стояла у самой воды, выходя фасадом на стылую гладь озера.
Майор достал блокнот, сделал быстрый набросок плана местности. Только потом шагнул на скрипучие ступени.
— Дверь была закрыта изнутри на крючок?
— Да. Петру Кузьмичу пришлось разбить стекло и залезть через окно в дом, чтобы открыть дверь изнутри. Он рассказывал, что пока шёл к двери, чуть не задохнулся.
Певнев кивнул. Толкнул массивное дощатое полотно.
Запах ударил мгновенно. Сладковатый, приторный, с нотками разложения и чего-то ещё — застарелого пота, немытых тел и странного химического привкуса, который следователь не мог определить сразу.
Он шагнул внутрь. Свет из приоткрытой двери выхватывал из полумрака детали интерьера: массивный стол, кровати вдоль стен, печь в углу, шкафы с посудой.
И продукты. Консервные банки аккуратными рядами на столе. Нераспечатанные. Подсохшая буханка хлеба. Пластиковая пятилитровая бутыль с водой, почти полная.
— Где их нашли?
— Сомова — вот там, у стола. Он сидел на лавке, уронив голову на руки. Туманов лежал у печи. А Нечаева — в комнате, на кровати.
Певнев неторопливо прошёлся по избе, подсвечивая углы мощным тактическим фонарём. В полу никаких щелей, через которые можно было бы пустить газ. Окна закрыты изнутри на шпингалеты, законопаченные паклей. Печная труба цела.
Запертая коробка.
На столе, рядом с нетронутыми консервами, лежали три полевых дневника в чёрных дерматиновых обложках. Певнев надел латексные перчатки, открыл первый.
Почерк мелкий, старательный. Датировано первым октября: