Александр Сосновский – Съеденные тенью (страница 4)

Они физически не могли есть. Организм отторгал пищу. И за четверо суток сгорели изнутри.

Но оставался ключевой вопрос: если полотенца были отравлены три столетия назад, почему яд до сих пор активен? Органические токсины распадаются. Если только...

— Кто реставрировал эти полотенца?

— Варвара Александровна, — не задумываясь, ответила начальница охраны. — Они с Каргиным их из экспедиции привезли. Нашли в заброшенном доме около двадцати лет назад. Потом она их восстанавливала, консервировала. Это её главная гордость.

Певнев посмотрел в окно, на затянутое туманом озеро. Варвара Корнева. Главный хранитель, которая «слегла с гипертоническим кризом» сразу после смерти группы. Слишком удобно.

Ему срочно нужно было попасть в Петрозаводск.

— Светлана Игоревна, когда следующий катер в Петрозаводск?

— Через два часа. Но, Владимир Борисович... вы же только приехали. Может, сперва остальных опросите?

— Опрошу. Но начну с художника. Где его найти?

— Глеб Маратович в старой мельнице обосновался. Мастерскую там устроил. Идти минут десять, я провожу...

— Не нужно. Просто покажите направление. Я сам.

Она указала рукой в сторону северной оконечности острова.

— Вон туда, за часовню. Там мельница видна будет. Только он нелюдимый. Может не открыть.

— Откроет, — холодно бросил Певнев, проверяя, на месте ли удостоверение СК. — У него нет выбора.

Он накинул капюшон, вышел под дождь.

Художник. Человек, работающий с токсинами профессионально. Свинцовые белила, кадмий, мышьяк в старинных пигментах. Растворители, способные проникать через кожу.

Певнев зашагал по скользкой от дождя дороге, обходя лужи. Старинные избы молчаливо смотрели пустыми глазницами окон. Вороны метались над куполами церквей, каркая тревожно и протяжно.

Впереди, сквозь пелену дождя, проступил почерневший от времени силуэт ветряной мельницы.

ГЛАВА 3. Художник

Мельница стояла на самом краю острова, нависая над серой, пенящейся водой. Огромные лопасти, почерневшие от столетий дождей, были неподвижны — их заклинили много лет назад. Деревянная конструкция покосилась, врастая в землю под собственным весом.

Но из узких окон второго яруса пробивался тусклый, желтоватый свет.

Певнев поднялся по скрипучим ступеням лестницы. Массивная дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом печки и резким, бьющим в нос химическим коктейлем: скипидар, олифа, ацетон и что-то ещё незнакомое, резкое.

Следователь негромко постучал в дверной косяк.

— Глеб Маратович? Можно войти?

Из глубины мастерской донеслось:

— Закрыто. Служебное помещение.

Голос низкий, прокуренный.

Певнев аккуратно толкнул дверь и переступил порог.

Внутреннее пространство мельницы было переоборудовано под мастерскую. Пол укрывал заляпанный краской брезент, а вдоль стен теснились шеренги громоздких мольбертов. На натянутых холстах застыли незавершённые пейзажи Кижей — церкви, избы, лодки — но все они казались мрачными, пропитанными тревогой. В этих серо-чёрных тонах, кровавых закатах и пустых улицах живописец писал не музей под открытым небом, а вымерший некрополь.

У единственного окна, спиной к двери, стоял высокий, сутулый мужчина в забрызганном краской халате. Он склонился над мольбертом, водя кистью по холсту мелкими, нервными мазками.

— Простите за беспокойство, — сказал Певнев. — Меня зовут Владимир Певнев, я расследую гибель московских историков. Хотел бы задать пару вопросов, если не помешаю.

Кисть художника замерла. Он неторопливо обернулся.

Костромин оказался мужчиной неопределённого возраста: может, сорок, а может, и шестьдесят. Измождённое лицо с глубокими морщинами, длинные, спутанные седеющие волосы, всклокоченная борода. Но главное — глаза. Тяжёлые, кровянистые, с лопнувшими сосудами в белках. Взгляд человека, который давно не спит.

— Быстро. — Уголок губ живописца дёрнулся в странной, неуместной усмешке. — Значит, прибыли. Я думал, ещё неделю спокойно поживу.

Певнев внутренне подобрался, но голоса не повысил.

— О чём вы, Глеб Маратович?

Костромин повернулся к мольберту, отложил кисть, вытер испачканные краской пальцы о халат.

— О мёртвых. Думаете, я их отравил?

Прямота застала врасплох. Певнев привык, что подозреваемые юлят, отпираются, строят из себя невинных агнцев. Но этот просто выложил карты на стол.

— Продолжайте, — выдохнул Певнев, не глядя на собеседника.

Костромин усмехнулся шире. В полумраке мастерской его лицо казалось черепом, туго обтянутым серой, шелушащейся кожей.

— Видел я их. На третий день, под вечер.

— Что именно вы видели?

— Как сидели за столом. Неподвижно. Я закат писал неподалёку, — Костромин кивнул на холст в углу. — Скверно они выглядели. Лица землистые, со смертной печатью.

— И вы не зашли? Не спросили, что случилось?

— Зачем? — художник наконец обернулся. В его налитых кровью глазах плескалось что-то жуткое. — Творец должен созерцать, а не вмешиваться.

— Вы видели умирающих людей и не вызвали врача? — голос Певнева стал жёстче. — Это оставление в опасности.

Костромин повернулся. Руки его подрагивали.

— А толку? Я видел такое уже. В Чечне, в девяносто пятом. Я был военным художником. Документировал. Блокадный Грозный, помните? Когда людей держали без воды и еды в подвалах. Я видел, как выглядят те, кто дошёл до точки невозврата. У этой троицы был именно тот взгляд. Они уже перешли черту.

Певнев достал блокнот, записал.

— Вы работаете с химикатами. Краски, растворители, лаки. У вас здесь целая лаборатория. Покажите, что на полках.

Костромин не сопротивлялся. Просто устало махнул рукой в сторону стеллажа у стены:

— Валяйте. Там свинцовые белила, кадмий, кобальт, умбра жжёная. Растворители — скипидар, уайт-спирит. Ничего запрещённого. Всё легально закуплено через музейный магазин.

Певнев подошёл к стеллажу. Десятки пузырьков, банок, тюбиков. Он сфотографировал этикетки, затем перевёл взгляд на рабочий стол художника.

Там, среди кистей и палитр, лежал толстый, зачитанный том в кожаном переплёте. Певнев взял книгу. Название на корешке: «Калевала. Карело-финский эпос».

Закладка торчала на странице с заголовком: «Руна о Лоухи».

— Интересуетесь местным фольклором?

— А как же. Три недели здесь живу — волей-неволей проникаешься. Роман Степаныч, этнограф, подсунул почитать. Сказал, что для атмосферы полезно. Чтобы дух места поймать кистью.

Роман Каргин. Этнограф. Второй раз всплывает его имя.

— Он часто к вам заходит?

— Пару раз был. Чай гонял, про старину байки травил. Мужик учёный, интересный. Правда, со странностями.

— Какими?

Костромин почесал бороду, размазывая по щеке пятно синей краски.

— Одержимый он какой-то. Про погост местный все уши прожужжал. Говорил, что на острове Большой Клименецкий в деревне Корба полтора века назад староверы жили. И все разом куда-то пропали. Сотни людей… Роман Степаныч одержим идеей провести там раскопки, возможно, найти доказательства, раскрыть тайну...

— И при чём тут историки, которые умерли?