Александр Сосновский – Съеденные тенью (страница 5)
— Так они же из Москвы! Учёные! — Костромин нервно хохотнул. — Сомов считался светилом карельской этнографии. А Роман Степаныч — самоучка. Без диплома, без степеней. Музей его из жалости консультантом держит. Когда Сомов на остров приехал, Каргин прибежал, предложил совместное исследование этой деревушки. Хотел, чтобы москвичи придали его изысканиям вес, помогли добиться разрешения на раскопки. А Сомов его послал. Сказал, что дилетантам в серьёзной науке делать нечего.
Мотив. Классический, человеческий мотив. Униженное самолюбие фаната-одиночки, которого высокомерные академики публично поставили на место.
— Где сейчас Роман Степанович?
— На острове. Живёт в служебном флигеле за конторой.
Певнев сделал паузу, изучая собеседника.
— Последний вопрос, Глеб Маратович. Почему вы не едите?
Костромин замер. Его спина под забрызганным краской халатом окаменела.
— С чего вы взяли?
— Я видел вашу мастерскую. Здесь нет ни крошки еды. Ни консервов, ни хлеба. Только две пустые бутылки из-под воды в углу. Вы здесь третью неделю живёте. Чем питаетесь?
Костромин медленно повернул голову, глядя на Певнева сквозь сетку лопнувших капилляров.
— На воде. Только на воде. Я творец. Мне нужно понять смерть, чтобы написать её. А голод — самая медленная, самая мучительная смерть. Я хочу почувствовать её изнутри. Понимаете? Изнутри.
Певнев не дрогнул. Лицо оставалось спокойным, но внутри что-то сжалось.
— То есть вы добровольно голодаете?
— Уже одиннадцать дней. — Костромин облизал потрескавшиеся губы. — Ещё немного — и я увижу те самые тени, о которых писали историки в дневниках. Я уже начинаю слышать шёпот. По ночам. Он идёт из углов. Мне кажется... мне кажется, что я понимаю, что они чувствовали перед смертью.
Певнев оглядел художника. Халат висел мешком на костлявых плечах. Руки дрожали — на холсте мазки были кривыми, размазанными. Костромин опирался на край мольберта, чтобы не упасть.
— Вы еле стоите. Как вы вообще работаете?
— Через боль, — хрипло ответил Костромин. — Искусство требует жертв.
Певнев выдержал паузу. Потом тихо, почти по-отечески сказал:
— Глеб Маратович, мне нужно, чтобы вы оставались на острове и были на связи. Вас будет навещать кто-то из смотрителей — проверять ваше состояние. Если что-то вспомните или вам станет хуже — сразу дайте знать. Идёт?
Художник кивнул, уже не глядя на следователя. Он уже был там, в своём творчестве, у мольберта.
Следователь задержал взгляд на холсте, который писал Костромин. Семь чёрных фигур, расположенных в круге. В центре — восьмая, едва намеченная. Все фигуры были женскими, в длинных одеждах, с пустыми провалами вместо лиц.
— Что это? — кивнул Певнев на картину.
— Ведуньи порога, — Костромин говорил монотонно, как под гипнозом. — Семь старух-колдуний, которые стоят на границе между миром живых и мёртвых. Роман Степаныч рассказывал. Это местная легенда. Сказывают, что семь ведуний провели обряд и открыли врата. Все жители Корбы ушли за порог. А ведуньи остались стоять. До сих пор стоят. Охраняют проход.
— А восьмая фигура в центре?
Костромин повернул голову. В его взгляде было что-то жуткое, отрешённое.
— Это тот, кто войдёт в круг. Кто станет частью ритуала. Восьмая фигура — это жертва. Или избранный. Ещё не решил.
Певнев вгляделся в холст. Восьмая фигура была написана иначе — небрежно, словно живописец не мог определиться с её обликом. Или намеренно оставлял место для конкретного человека.
— Вы уже знаете, кто это будет?
Костромин медленно повернул голову. Улыбка исказила его черты:
— Узнаю, когда придёт время.
— Хорошо, Глеб Маратович. Работайте. Я буду присматривать за вами.
Он вышел из мельницы. Дождь усилился. Ледяные струи барабанили по капюшону, стекая за шиворот.
Певнев достал блокнот, сделал записи под козырьком крыльца:
Певнев спрятал блокнот и направился к административному корпусу.
Ему нужно было найти этнографа Каргина.
Но не успел он сделать и десяти шагов, как из-за угла часовни вынырнула фигура в тёмном плаще.
Певнев шагнул в сторону, инстинктивно подобравшись.
— Товарищ майор! — задыхаясь, выкрикнул Пётр Кузьмич, старший смотритель. Лицо его было мокрым не только от дождя — по щекам текли слёзы. — Товарищ майор, там... там ещё одна!
— Ещё одна что?
— Жертва! Ольга Матвеевна! Смотритель наша! Я её в доме музейном нашёл — она лежит без сознания! Худая страшно! Как мертвец! Скорую вызвали, но она с материка прибудет нескоро... С ней сейчас доктор Соколова — она из области прибыла!
Певнев чуть ли не бегом направился к дому смотрителей, который располагался рядом с административным корпусом. Он влетел в прихожую, сбросив на ходу мокрую куртку.
В небольшой, натопленной до духоты комнате на широкой кровати лежала женщина лет пятидесяти. Вид её был чудовищен. Щёки провалились, обнажая скулы. Кожа натянулась на костях с восковой желтизной. Дыхание поверхностное, прерывистое.
Над ней склонилась молодая женщина в медицинском халате — лет тридцати пяти, с тёмными волосами, собранными в строгий узел. Она мерила пульс, глядя на циферблат часов.
— Вы эксперт из области?
Женщина обернулась. Взгляд цепкий, профессиональный.
— Елизавета Соколова, судмедэксперт, токсиколог. Прибыла полчаса назад. Светлана Игоревна меня сразу сюда привела, когда женщину нашли.
— Что с ней?
— Алиментарная дистрофия второй-третьей степени. Пульс нитевидный, сорок ударов. Давление критическое — семьдесят на сорок. Кетоацидоз — организм начал поедать себя. Ей нужна капельница с глюкозой и электролитами, иначе не доживёт до приезда скорой.
Доктор Соколова отточенными движениями достала из саквояжа систему для внутривенных вливаний.
— Секунду, — Певнев остановил её. — Ваши документы.
Женщина не возмутилась. Спокойно достала из нагрудного кармана халата служебное удостоверение, раскрыла перед ним. Свет от настольной лампы выхватил гербовую печать и строгие строки: «Соколова Елизавета Александровна. Врач — судебно-медицинский эксперт».
— Хорошо, Елизавета Александровна. — Певнев кивнул. — Продолжайте.
Доктор наложила жгут на тощую, как ветка, руку Колесовой, нащупала вену, ввела иглу. Она работала быстро, без лишних слов. Певнев заметил: пальцы её не дрожали, взгляд сосредоточен. Хладнокровие профессионала — ни паники, ни суеты.
— Сколько она могла не есть, чтобы дойти до такого состояния?
— Минимум неделю. При полном отсутствии пищи и минимальном потреблении воды. — Соколова подняла на него усталые карие глаза. — Я читала протокол по трём погибшим историкам. Идентичная клиническая картина. Это не совпадение, майор. Здесь либо массовое отравление веществом, блокирующим аппетит и вызывающим отвращение к еде. Либо...
Она замялась.
— Либо что?
— Либо массовый психоз с отказом от пищи. Такое бывает в сектах. Но трое учёных и смотрительница музея — это не похоже на секту.
Певнев присел на край стула рядом с кроватью. Четвёртая жертва. Новая. Значит, это не разовая акция. Убийца продолжает действовать. И если схема та же — голодная смерть — то сколько ещё людей на острове уже отказываются от пищи, не подозревая, что обречены?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.