Александр Сордо – Приносящий вино (страница 8)
Байрам, коротко хохотнув, кивнул.
– Значит, тоже что-то смекаешь. Но ты смотри, я много думал, как это всё устроено. Женщины – это вообще целый мир. И чтобы его покорить, нельзя делать ошибок, понял? Нельзя бежать к девушке с хером наперевес! И нельзя ухаживать.
– Чего-о?
– Да ты подумай! С поклонником она может поиграться, подразнить, посадить на короткий поводок. А когда ты с ней на равных, она такая типа: «Ого! Осторожно, тонкий лёд!» Такому она сама захочет угодить и в конце концов на этот поводок себя посадит сама.
Я поразмыслил, но так и не смог согласиться. За Светой я в своё время ухаживал. Но спорить не хотелось, и я спросил:
– А тебе так нужен её поводок?
– Да ну! – Байрам отшатнулся, будто я его хотел испачкать. – Нафига он мне? Мне другое надо – чтобы поводка не было
– Ага. Понял, – эхом отозвался я. Меня чем-то даже заинтересовал ход его мыслей. – Как по нотам.
– Вот, в точку! Ха-ха! Ща, погоди.
Он вытащил из кармана телефон, принял вызов.
– Да, Евген, слушаю… Данила? У-у-у… – Борис сделал сложное лицо, потом опять заулыбался, на этот раз уже совершенно загадочно. – Хорошо. А на Конюшенной – это Большой или Ма… ага. Понял. Выдвигаемся.
Байрам отбил звонок, убрал в карман телефон и осклабился.
– А теперь боевое крещение. Пойдём, сейчас будет шоу.
Глава 6
Гордеев шёл навстречу, засунув руки в карманы брюк. Я узнал издалека его долговязую фигуру и длинные тёмные волосы. Подойдя, мы пожали руки, Евген одобрительно кивнул на чехол за моей спиной.
– Ремни не жмут? – спросил он.
Я качнул головой, смеясь своим мыслям.
– Так что, Зильбер объявился? – бросил Байрам, закуривая. – Я думал, он сдох уже.
– Да щас. – Евген задумчиво скривился. – Ещё нас с тобой переживёт, сволота. Стритует там, у аллеи, с какими-то типами. Из старых один только, и того не помню, как зовут.
Я шёл молча, не решаясь влезть в разговор. Про меня будто забыли. Я вспомнил, как в детстве ждал конца родительского спора, чтобы отпроситься погулять, мне стало не по себе. А они всё так же тоскливо морщились, и Байрам выдохнул с дымом:
– Как он их только находить умудряется?
– Так все знают, что он легенда. Бессмертный, в смысле.
– Да, но… А, ладно. А чего пропадал-то?
– Да вроде лечился опять.
– Опять, – повторил Байрам со смешком. – То есть, их это не напрягает? И то, что у него один состав больше полугода не держится?
– Бабло всем нужно, – передёрнул плечами Гордеев. – И засветиться. Плюс, все хотят у него чему-то научиться, но… М-да, не все соображают, куда стоит влезать, а об кого лучше не пачкаться.
– Так я не понял, что это за Зибер такой? – вклинился наконец я.
Никогда не любил смотреть сериалы с пятой серии.
– Зильбер, – поправил Евген. Скорчил мучительную гримасу и глянул на Байрама, будто прося помощи. – Данила. Гм… старый знакомый. Как тебе рассказать, что он за тип…
– Невыносимый, короче говоря, тип, понял? – развел руками ударник.
– Это я догадался. И почему?
– Как минимум, он долбит всё, что можно и нельзя. Трезвым его, наверное, только мама видела, и то последний раз – в начальной школе. – Евген хмыкнул. – Короче, ходячий стереотип древнего рок-н-ролла.
– Новая версия Сида Вишеса, – добавил Карданов.
– Вроде того, – кивнул Евген. – Только с одним отличием. Данила хотя бы умеет играть.
Карданов расхохотался, энергично кивая. Сам Евген тоже посмеялся этой шутке, которую я, признаться, не понял, но на всякий случай улыбнулся.
Мы остановились на переходе перед аллеей на Большой Конюшенной. Увидели уличную группу, но за мельтешением машин я толком не мог их ещё рассмотреть. А вот музыку слышал. Сквозь шум и шуршание до меня доносилась навязшая в зубах цоевская «пачка сигарет». Кажется, если пройти по центру и ни разу её не услышать, можно провалиться под питерские текстуры и там умереть среди болот и останков шведов.
– Короче говоря, парень без малого гений, – нехотя бросил Гордеев. – Абсолютный слух, мультиинструменталист, ритм, стиль – играет как сущий чёрт. Н-но… редкостная сволочь и конченый наркоман. Вроде того, что вчера на концерте бучу поднял. В наших кругах это типаж не редкий…
– Есть ещё Дольче Витя, – кивнул Байрам.
– К-кто?..
– Забей.
– …но Данила – прямо-таки контрольный, мать его, образец.
Ближе всех к нам сидел по-турецки парень с дредами, выписывающий дроби по зажатому между колен тамтаму. Рядом играли два растатуированных парня в одинаковых безразмерных пальто. Один с басом, другой с электроакустикой. В центре у микрофонной стойки с угловатой синей электрогитарой замер, как я догадался, Данила Зильбер.
Выглядел он… болезненно. Стоит, вихляя коленками, в плотных камуфляжных штанах и чёрном свитере. Глаз за зеркальными авиаторами не видно, но краешки тёмных подглазных кругов торчат из-под очков. Впалые щёки, волосы длинные, чёрные, как у Евгена, но немытые и разметанные по лицу и плечам. Над широким воротником свитера блестит…
– Цепь? – Я вытаращил глаза.
Гордеев засмеялся, запрокинув голову.
– Ага! Всё ещё носит, значит! Цепь от собачьей конуры из хозмага. И замок оттуда же.
Я разглядел и маленький замочек на уровне ямки между ключиц.
– Цепь, ага? – Байрам оскалился. – Я всё жду, когда он ключ где-нибудь потеряет и потом её будет болгаркой пилить, понял?
Мы заржали. Я представил себе искажённое страхом лицо Зильбера, искры от болгарки, фонтан крови из шеи – мне почему-то стало смешно, и я мысленно себя одёрнул.
Гордеев с улыбкой щёлкнул пальцами:
– А ведь, между прочим, работает. Не каждый до такой хрени додумается. Броско, оригинально. Особенно школота ведётся: начинают наворачивать про то, как эта цепь символизирует, бла-бла-бла…
Я вынужден был согласиться.
– До Мэнсона ему, конечно, далеко, но…
Мы замолчали. Цепь была исчерпана. Осталось только слушать.
Пришлось мне признать, что играть Зильбер умел. И петь тоже. Голос у него был выше, чем у Гордеева, но и на порядок богаче. Впечатленный вчерашним выступлением в «Мираже», я думал, что не слышал такого тысячу лет. А тут – вот он. Наркоман и алкоголик стоит передо мной, легко и виртуозно терзает гитару и затягивает такие вокализы, что у меня волосы на затылке шевелятся.
Я ничего не знаю об их мире, дошло до меня.
Проходя мимо этих бесконечных кукушек и пачек сигарет по Невскому, я отвык смотреть на них своими глазами. Презирал туристов, бросающих им мелочь. Плевался от десятитысячной версии попсовой классики – кривым зеркалом отцовского магнитофона – и даже не знал, что среди всех этих людей есть таланты. Что на этих улицах есть Гордеевы и Зильберы, которые умеют пустить под футболку мурашки.
– Ты ещё девушек не слышал, – серьёзно сказал Гордеев. – Вот где амброзия для ушей. Была у нас одна… От её голоса даже Данила трезвел.
Он слышал мои мысли? Или я сказал вслух? Или так все реагируют?
Я глядел на пальцы Зильбера, на его бесстрастное лицо, и от восхищения и зависти мне сводило скулы и сушило глаза. Да, этот парень виртуоз. Все эти игры со звуком он проделывал интуитивно, не напрягаясь – я думал об этом, и истерзанные днём пальцы пульсировали болью.