Александр Сордо – Приносящий вино (страница 6)
Я встал, стараясь не потревожить спящего рядом в одежде Игоря, и потихоньку, полубочком выбрался из спальни. В гостиной на разложенном диване, также не раздевшись, дрыхли музыканты. Василий лежал боком, прижавшись спиной к подлокотнику и уткнувшись бородой в грудь. Лицо его было каменно серьезным даже во сне. Евген лежал на другом краю на животе, повернув голову – лицо закрыто волосами, торчит только орлиный нос. Между ними в позе морской звезды на спине раскинулся Байрам. Уж не знаю, что ему снилось, но улыбка дрожала на его губах в такт похрапыванию, а ноги то и дело подёргивались. Я кивнул сам себе и поволок свое ослабевшее тело на кухню, придерживаясь за дверные косяки.
Там, на табурете, перебинтовавшись литром ессентуков, я достал телефон и узнал, что ещё только начало десятого. От меня до Игорька ехать четыре остановки на троллейбусе, можно обойтись без такси.
Будить никого не стал. Через пятнадцать минут был дома.
Света после ночной смены обычно спит до обеда. Я в это время, если у меня выходной, готовлю завтрак, смотрю кино, по мелочи убираюсь. Хотелось спать и теперь, но усилием воли я заставил себя залезть в горячий душ, размокнуть там до состояния вареной говядины, намылиться и смыться раза два, вычистить зубы, ополоснуться холодной водой – и тарелки в голове почти стихли. Для верности я выпил аспирина и сварил кофе.
Улыбаясь бьющему в окно утру, я чувствовал, как это бывает с судьбоносного похмелья: открывается какая-то новая страница. Я проскочил в воспоминаниях обратно сквозь душное марево и вернулся в тот сверкающий цветом и звуком вечер в «Мираже» – такой же пьяный, но ещё красивый.
– Доброе утро, – раздалось у меня за спиной с ноткой усмешки. – Доброе же?
– Ох, Светочка, ты не представляешь, какое доброе.
Она, в сиреневой ночнушке, заспанная и такая красивая, щурилась на окно и глядела на меня голубыми, почти бирюзовыми глазами. А я – распахнутый, влюбленный в этот мир и в нее – подошёл к ней, сияя, и сжал в объятиях, да так, что она даже пискнула.
На мои невнятные извинения Света ответила звонким смехом и, поцеловав меня в скулу, ускользнула в ванную.
Пока за стенкой раздавался плеск воды, я включил плиту, поджарил яйца и подсушил хлеб. Нарезал немного сыра под аккомпанемент шумящего электрочайника. Потом его синий огонёк со щелчком погас – и в кухне остался только звонкий солнечный свет, запах горячего хлеба и постреливающей на сковородке яичницы.
Только тогда до меня дошло, до чего я голоден. Разложив завтрак по тарелкам, я налил чаю Свете и уселся у окна, жуя тост и жмурясь от переполнявшей меня радости. И всё вспоминал минувший вечер, концерт, разговоры, строчки из песен и даже почему-то ту худенькую официантку. Даже не заметил, как Света села напротив и внимательно на меня уставилась, поигрывая лукавой улыбкой.
– Ну-ка, что случилось? – спросила наконец она.
Я дожевал тост с сыром, запил кофе и ответил:
– Хочу тебя кое с кем познакомить.
– Ого.
Света рассмеялась, обнажив зубы. Взметнулись её пушистые ресницы. Она смотрела внимательно и – теперь капельку напряженно. Но зря.
– Ничего особенного. Просто люди хорошие. И музыка у них хорошая. Тысячу лет ничего похожего не слышал, думал, такого уже не делают.
И я рассказал ей всё. Как я пропал, как мы с Игорем сидели, зачарованные, забыв про пиво, и как я выхватывал микрофон, и про нарика за стойкой, и про ессентуки с бинтами, и пересказал те разговоры о тоске и музыке. И что не было у меня сил оторваться от этих разговоров и этих людей, пока не сработал автопилот.
– Не очень помню, как мы спать легли, – подытожил я. – Но помню, что поздно. И правда, ни о чём не жалею. Меня отчего-то так вдохновило… Даже самому захотелось гитару достать.
– Да ладно?! – она вскинула брови. – Я уж думала, не дождусь.
– Ну правда. – Я замялся. – Не знаю, может, опять блажь, меня ненадолго хватит. Но хочется что-то вспомнить, поиграть…
– А сыграешь мне?
Света наклонилась через стол, поцеловала меня в нос.
– Ну уж, что вспомню… – протянул я, растерянно улыбаясь.
– А я любила, когда ты мне играл, знаешь?..
Её бирюзовые глаза сверкали, согревая мне сердце. И где-то там, внутри, зазвенели натянутые сквозь это сердце струны. Я накрыл её руку своей – белой ладонью офисного клерка. На миг представил чёрные кляксы механика, а потом – ухоженные тонкие пальцы Евгена с длинными ногтями. Звон внутри всё усиливался, пока не грянул аккордом смех Байрама:
«А как они любят музыкантов!» – гремел он у меня в ушах.
– Считай, что у тебя есть личный музыкант. – Я улыбался, а меня переполняли солнце и воздух.
Когда я доставал гитару со шкафа, то неуклюже стукнул её об угол. Гитара отозвалась обиженным гулом, и я пригладил её, успокаивая. Расстегнув пыльный чехол, вынул инструмент. Дека сверкнула бликом, словно бросая мне короткое: «Ну, привет».
Настроил быстро, минут за пять. А вот дальше стало сложнее. Аккорды-то из головы уже не исчезли, один раз забитые туда намертво. Но все мелодические партии рассыпались на ходу. Немного выручала мышечная память – когда не я пытался вспоминать, а давал пальцам ходить по струнам по инерции. Но звук выходил грязный, одна нота звучала громче другой, то и дело врезалась фальшь…
– Yesterday… – пальцы послушно, пусть тихо и неуверенно, отыграли пару тактов. – All my… А, ч-чёрт, не то. All my… Не помню.
Стал перебирать струны на открытом грифе. Точно так же, на автомате, вспомнил Металлику. Дело пошло бодрее. Вскоре указательный скользнул по струне, царапнул, дёрнул, глухо вжикнуло, и ошибка выбила из меня весь задор. Я вздохнул и отложил гитару.
Света подошла и мягко обняла меня за плечи, села ко мне на колени. Поцеловала и шепнула ласково:
– Ничего, что забыл. Можешь разучить заново. Для меня, а?
И этот шёпот был таким проникновенным, что я почувствовал – будто вовсе не привычная это фигура жены, уставшей и невыспавшейся медсестры, а какое-то незнакомое молодое тело прильнуло ко мне. Я почувствовал себя снова юнцом, беззаботным и пьяным, дышащим силой и жаром. Будто я снова не сплю по две ночи подряд, целую студенток, рву струны и глотку, а каждое прикосновение к женской талии раздувает пожар в груди.
Я поднял глаза на Свету, чувствуя, как сыплются из них искры. «Как же они любят музыкантов».
– Да, только сначала…
Она не дала мне договорить, перекинув ногу, обхватила бёдрами. Вспышки замелькали в мозгу; мы кусали друг друга за губы и щеки, целовали и гладили, я нёс её в кровать, где мы сплелись и растворились в восторженном голоде, а потом был крик, вдох, судороги и волна неги и блаженства. Но привычная сонливость не пришла. Сердце колотилось, будто мне вкатили кубик адреналина. Я смотрел на свою любовь и улыбался, а потом сказал ей:
– А теперь пойду разучивать. Ты же хочешь музыканта?
– Безумно хочу! – И Света плотоядно облизнулась, потягиваясь на скомканном одеяле.
Следующие четыре часа я сидел перед компом, разбирая с экрана ноты, от которых давно отвык. К концу третьего часа я начал подвывать от боли в подушечках пальцев. Но в груди ещё горела страсть, молодая оголтелая страсть – вино жизни, пьянившее сильнее лихого кутежа или женского шёпота.
Голова не болела, работа осталась за горизонтом, ворчание родителей тоже развеялось как дым, я забыл про всё, кроме того, что ещё молод, и что можно ещё эту жизнь жить, а не доживать. И по сравнению с этим сладостным чувством любая боль была нипочем. Напротив – она лишь заостряла этот мучительный восторг непрожитых ещё дней.
Там, под восхищённым взглядом жены, то и дело отрывавшейся от книги, сплавились воедино мой восторг от группы Гордеева, тёплые лучи, моя боль и моя радость – и задеревеневшие было пальцы, красные и ноющие от стальных струн, потеплели и запульсировали от разбежавшейся по жилам тёплой крови. И я готов был сквозь слёзы просидеть с гитарой ещё час, пока не сработал будильник.
Глава 5
Липкий призрак минувшей ночи скользнул по черепу, и я вспомнил. Ведь точно. Байрам же просил приехать… что-то показать, кажется.
Мне стало не по себе. Ехать я не хотел, но и соскакивать было бы некрасиво. Да и незачем – всё-таки, судя по тому, что я четыре часа терзал гитару, наша встреча стала чем-то большим, чем случайное знакомство. Подумав, я выдохнул и выключил будильник. На минутку откинулся на кресле, массируя виски.
– Что такое? – спросила Света.
– Да… один из вчерашних ребят меня просил доехать до центра. Что-то хотел показать. А мне так неохота…
– Да ладно, – Света подняла бровь, пожала плечами. – Съезди развейся. Сидишь целый день как сыч.
– Завтра к маме с отцом собирался, – угрюмо выдохнул я.
– Ну, так… тем более развейся.
Голос её стал чуть минорнее. Приходилось признать, что она права. Визиты к родителям для меня всё больше превращались в муторную обязаловку. Отцу не становилось лучше, мать старела на глазах вместе с ним. Дежурные заезды с продуктами и аптечкой превращались в сеанс перестроечного артхауса. Я выходил из их квартиры с желанием смыть с себя хлоркой липкий слой безнадёги. Но вместо этого на следующее утро ехал в офис.